Эта тема как будто бы уже хорошо исследована, но в ней имеются некоторые необъясненные места. Известно, что в сороковых годах Григорьев с величайшим почтением относился к писателю; кульминацией его преклонения стали «Выбранные места из переписки с друзьями». На появление гоголевской книги он откликнулся серией статей в четырех номерах газеты «Московский городской листок» (1847 № 56, 62-64; 10, 17-19 марта) «Гоголь и его последняя книга» и тремя личными письмами от октября-декабря 1848 г.
Плывя против течения, т. е. против общелиберального и общедемократического решительного неприятия «Выбранных мест...», Григорьев очень сочувственно отнесся к идеям писателя, особенно к призывам честно обращаться со словом, к недовольству рабским копированием действительности и к инвективам, направленным против современного оправдания безответственности маленького человека («дрянь и тряпка стал всяк человек» – но нужно бороться за его преображение). Да и общее представление молодого литератора о творчестве Гоголя было тогда чрезвычайно возвышенным: только древние, считал Григорьев, были одарены «таким полным, гармоническим сочувствием с природою», только один Гоголь способен «очертить всю пошлость пошлого человека»; Гоголь стоит «во главе современной русской литературы» . Последняя же книга писателя буквально потрясла мятущуюся душу Григорьева; он писал М. П. Погодину 7 июня 1847 г.: «...книга его осветила для меня всю бездну, в которой я стоял,– бездну шаткого безверия, самодовольных теорий, разврата, лжи...» .
Цикл восторженных григорьевских статей о «Выбранных местах...» был встречен изумлением и гневом в радикальных кругах русской интеллигенции. Как сказал сам Григорьев в автобиографическом «Кратком послужном списке...», «...я был оплеван буквально именем подлеца Герценом и его кружком» (Материалы, с.305).
Может быть, под влиянием такой резкой критики, а может быть, и в связи с некоторой эволюцией воззрений, Григорьев через полтора года – в личных письмах к писателю – несколько сместил акценты и осмелился спорить с живым классиком. Все третье письмо посвящено «женскому вопросу», как тогда выражались. Григорьев уже не учится, а учит, деликатно и осторожно, своего кумира: вся современная литература, говорит он, полна протеста «в пользу женщин» и «в пользу бедных», и основа этого протеста справедлива, только предлагаемые радикальные средства ошибочны. С другой стороны, Григорьев явно недоволен наивно-утопической статьей (главой) из «Выбранных мест...» – «Чем может быть жена для мужа в простом домашнем быту, при нынешнем порядке вещей в России» (Гоголь там требует от «жен» активнее и экономичнее участвовать в хозяйственной жизни семьи, заранее разделить годовой бюджет на семь куч и т. д.). А Григорьев считает, что, за исключением светских дам, русская женщина и так погрязает в быту и нуждается в усилении духовных начал (см. Материалы, с.116-119).
А потом, в период «молодой реакции» «Москвитянина» в первой половине 1850-х гг. Григорьев, как известно, стал поднимать на щит творчество А. Н. Островского, и величие Гоголя постепенно стало тускнеть в глазах критика. Но не сразу! В замечательной театральной рецензии «Летопись московского театра. Обозрение зимней поры (сезона)» («Москвитянин», 1852, №8) Григорьев дал глубокий анализ «Ревизора» и «Женитьбы» в исполнении московских артистов. Здесь есть упреки в трактовке образов, но нет ни малейшего намека на критику драматурга. Да и в обзорной статье «Русская изящная литература в 1852 году» («Москвитянин», 1853,№1), где уже появляется оценка Островского как единственного современного писателя, у которого «есть свое прочное новое и вместе идеальное миросозерцание», которое именуется «коренным русским миросозерцанием» , величие Гоголя остается не поколебленным, его идеал – не критикуемым; разве что в формулировках «радвоение сознания», «горячая и раздраженная фантазия», в упреках последователям Гоголя, усилившим его раздражение и обличение (Лит. критика, с.45-47), можно увидеть зародыш будущих инвектив.
Лишь на закате «мрачного семилетия» 1848-1855 гг. Григорьев уже не ограничивается деликатными замечаниями, он ворчит в полную силу и раздраженно воспринимает утопии писателя, способные увлечь молодежь: «В этом-то идеализме и ошибка, и вред моральный последнего гоголевского направления» (Материалы, с.149; письмо к М. П. Погодину от начала 1856 г.). Из контекста ясно, что речь идет не о последователях Гоголя, а о нем самом.
Год спустя, в статье «Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства» (создана в первой половине 1857г., опубликована в начале 1858 г.) Григорьев лаконично обрисовал свое новое представление о магистральном пути русской литературы предшествующего десятилетия: «... Островский начинает с «Свои люди – сочтемся», где гоголевский прием приложен последний раз к действительности, и переходит в мягкое, свободное и вполне разумное, истинно поэтические отношение к великорусской жизни» (Лит. критика, с.143).
«Гоголевский прием» здесь понимается не только как идеалистическая утопия, но – страшно сказать! – как своего рода западническая, не-национальная, анти-национальная манера разоблачения негативных черт отечественного быта. В более поздней статье – «Реализм и идеализм в нашей литературе (По поводу нового издания сочинений Писемского и Тургенева)» (1861) – Григорьев прямо об этом говорит: «Гоголь разоблачал фальшь все-таки во имя старого «прекрасного человека, во имя идеала европейского... О народном нашем идеале как мериле он только мечтал и гадал...» (Лит. критика, с.437).
Несомненно, понятия «нового слова» и «старого человека» аллюзионно вырастали у Григорьева из евангельских противопоставлений «нового человека» и «ветхого человека», особенно прозрачно сформулированных апостолом Павлом в его посланиях Ефесянам и к Колосянам. Но в апостольских текстах речь шла о противопоставлении новых людей, т. е. христиан, старому миру, дохристианскому, Григорьев же противопоставляет носителей православной, русской культуры западному миру, христианскому, но не православному – «европейскому», западному.
А Гоголь, якобы творивший во имя идеала такого «старого» и европейского человека, чуть ли не отлучается критиком от православия! Но эта характеристика еще довольно мягкая; в предыдущие годы Григорьев давал писателю куда более беспощадные оценки, а как раз с 1861 г. наблюдается спад той беспощадности. Последняя же связана не только и не столько с заменой кумира – в период «молодой реакции» у Григорьева первое место занял Островский – сколько с ростом националистических пристрастий, все более растущих к концу «мрачного семилетия». Достаточно широко известно письмо Григорьева к А. И. Кошелеву от 25 марта 1856 г., где автор не очень точен в понимании славянофильских воззрений, но зато очень точно излагает свои: «Глубоко сочувствуя, как вы же, всему разноплеменному славянскому, мы убеждены только в собственном превосходстве начала великорусского перед прочими и, следовательно, здесь более исключительны, чем вы, – исключительны даже до некоторой подозрительности, особенно в отношении к началам ляхитскому и хохлацкому» (Материалы, с.151).
Менее известно, что Григорьев не только отодвинул Гоголя со своего кумирного пьедестала, вначале ради Островского, а в конце 1850-х гг. ради Пушкина, но и стал все решительнее понимать Гоголя как «хохла», как представителя украинской культуры, чуждого русским началам. Особенно это стало заметно у Григорьева зарубежной поры. Он провел в Западной Европе, особенно в Италии, больше года, с июля 1857 по октябрь 1858 г., и ностальгия еще сильнее проявила его национальные пристрастия, в том числе и негативные характеристики Гоголя. Наиболее наглядный пример – из письма Григорьева к Е. Н. Эдельсону от 16 ноября 1857 г.: «если 1/3 моего уважения к Гоголю уплыла вслед за двумя томами переписки (т. е. не старой официальной, а новой, в издании Кулиша ), столь искренно разоблачающей всю неискренность этой чисто хохлацкой натуры, то другая 1/3 растаяла от «прекрасного далека». Сколько дьявольского эгоизма нужно иметь, чтобы довольствоваться всегда этим «далеко»« (Материалы, с.187).
Именно потому, что Гоголь многократно уезжал за рубеж и подолгу там жил, особенно в любимую им Италию, так раздражало Григорьева это «прекрасное далеко» – сам он стал хандрить и тосковать по родине уже через несколько недель пребывания на чужбине. И гоголевское восприятие Италии сопрягалось, по Григорьеву, с «хохлацкой», т. е. совсем не русской натурой. Самое резкое высказывание на этот счет содержится в письме нашего литератора к тому же Эдельсону от 9 января 1858 г.: «Помнишь ли ты в «Невском проспекте» выходку великого ненавистника великорусского начала и племени против разговора о грошах наших мужиков? А любезные итальянцы его? я еще не слышал на улицах других разговоров, как о сольди (1/2 коп.) и кваттрино (1/4 коп.). Мелочная, подлейшая расчетливость, мизернийшие плотские интересы...» (Материалы, с.213).
Страницы: 1 2
Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » Ап. Григорьев о Гоголе. И в закладках появилось готовое сочинение.