Богачевская О. Нулевой персонаж «путешествий» Джонатана Свифта

Богачевская О. Нулевой персонаж «путешествий» Джонатана Свифта

"Источник: История всемирной литературы. 19 век Свифтом, выяснится, что "венец творения" человек, не что иное, как омерзительный йэху, существо, поражающее своей ненасытностью, похотливостью и лживостью.

"Источник: История всемирной литературы. 19 век "Путешествия Гулливера" были бы только набором более или менее забавных картинок, если бы не персонаж, традиционно признаваемый критиками, так сказать, "нулевым": "Образ Гулливера условен: он необходим для философско-фантастического эксперимента Свифта над человеческой природой и обществомhellip; Гулливер - это условный "средний" человек"[1].

"Источник: История всемирной литературы. 19 век книги, многозначительна: "Мой отец имел небольшое поместье в Ноттингемшире; я был третий из пяти его сыновейhellip;lt;hellip;gt; Я женился на мисс Мери Бертон, второй дочери мистера Эдмунда Бертона"[2]. Эта арифметика рождений, во-первых, свидетельствует о скромном общественном положении мистера Гулливера, проясняя, тем самым, практическую составляющую его страсти к путешествиям. Но главное, она выявляет сущность свифтовского персонажа - его полное растворение в социальном. Он и его жена - одни из многих, часть сложного, устоявшегося механизма, в котором сын мелкопоместного дворянина хочет найти достойное место: быть не хуже других. В этом общественном космосе давно распределены все роли и задан код отношений между людьми, поэтому жену здесь выбирают не по зову сердца, а из-за невозможности быть полноценным членом человеческого коллектива, оставаясь холостяком[3].

"Источник: История всемирной литературы. 19 век им снова и снова. Так он сообщает, что, услышав о его возвращении из Бробдингнега, в дом сбежались соседи и знакомые, и его зрение, еще не привыкшее к прежним масштабам, отмечает в толпе "одного или двух из бывших тут друзей"[4]. Герой Свифта не помнит - один, два, три или четыре приятеля оказались на месте событий. Его сознание не отмечает точной цифры, потому что друг - он единственный (если сказочно повезло), а "бывшие тут" - статисты, которые должны присутствовать в жизни каждого социального индивидуума, отчасти из практических соображений, отчасти - для порядка.

"Источник: История всемирной литературы. 19 век "отцовские" чувства Гулливера. Он гордится тем, что его сын и дочь стали добропорядочными членами человеческого сообщества, продолжая бесконечную череду среднестатистических Джонов и Бетти: "Мой сын Джонни, названный так в честь своего дяди, посещал среднюю классическую школу и был хорошим учеником. Моя дочь Бетти (которая теперь замужем и имеет детей) училась швейному мастерству".[5] Самое замечательное здесь "Источник: История всемирной литературы. 19 век "переизбыток" общественного, безусловно, нивелирует личностное начало в герое "Путешествий", но одновременно вовсе не мешает проявлению его индивидуальности[6]. Вот почему Гулливер - совсем не марионетка автора, и условность его, как персонажа, весьма относительна. Это энергичное, ловкое, понятливое, готовое мгновенно приспосабливаться к новым условиям social a"Источник: История всемирной литературы. 19 век "Возвратившись в Англию из последнего путешествия, (т. е. через 16 лет 17 месяцев), я нашел уже большое стадо; особенно расплодились овцы; и я надеюсь, что они принесут значительную пользу шерстопрядильной промышленности, благодаря необыкновенно тонкой шерсти"[10]. Нетрудно догадаться, что истоки подобного великодушия следует искать в растущей, как мыльный пузырь, гордыне героя. Ноттингемширского дворянина, заласканного заморскими королевскими и императорскими дворами, просто распирает от собственной значительности. И он искренне не замечает всей смехотворности подобных практических соображений, предполагающих стрижку овечек-клопиков.

"Источник: История всемирной литературы. 19 век "Путешествий" не столь схематичен и условен, как представляется многим исследователям. Сложности с идентификацией героя возникают, думается, оттого, что его обычно пытаются рассматривать либо как характер, либо как ширму, за которой прячется сам автор. Гулливер же "Источник: История всемирной литературы. 19 век "Источник: История всемирной литературы. 19 век а по телу ползают какие-то омерзительные букашки. Казалось бы, вскочи, пожертвуй двумя-тремя прядями волос, раздави и разгони нахальный муравейник. Собственно, именно это и было первым естественным желанием путешественника, застонавшего "от злости и боли". Он уже высвободил руку и готов был смахнуть с себя надоедливых тварей, как вдруг успел разглядеть в них маленьких юрких человечков, и замер потрясенный. Это секундное промедление определило его дальнейшую судьбу. Человечки тоже заметили, что великан проснулся. И тотчас заработали некие единые социальные механизмы: нашего путешественника почтила своим присутствием какая-то "высокая лиллипутская особа" и произнесла речь по всем правилам ораторского искусства. Несмотря на смехотворность ситуации, плебей-Гулливер, не понявший ни слова, но легко уловивший общий смысл сказанного, мгновенно откликнулся раболепной клятвой "в немногих словах с видом величайшей покорности"[12]. А дальше пошло-поехало: накормили, усыпили (могли, кстати, и отравить ненароком), приволокли в столицу показывать императору, который на целый ноготь выше остальных. Собственно, ради него только и старались - тащили столько лиллипутских миль эту тушу: не может же, в самом деле, королевская особа идти к какой-то там горе, пусть Человек-Гора сам пожалует на поклон.

Польщенный неожиданно близким знакомством с королевским двором (ах, с каким благоговением взирает он на пестрый лоскуток пространства "Источник: История всемирной литературы. 19 век "Источник: История всемирной литературы. 19 век и одновременно выделен внутри человеческого сообщества, Гулливер спокоен и доволен, потому что его тщеславие удовлетворено. В переходные же периоды, когда его место в обществе или еще не определено, или не соответствует притязаниям героя; его душу наполняют сосущие, не дающие покоя неудовлетворенность и страх, а также растущее раздражение, обида и озлобленность. Словом, он все время стремится быть как все, но одновременно выше остальных представителей референтной группы. Это - веселая, активная и даже способная на добрые порывы человеческая особь, если её гордыне "задали сегодня кормуraquo и безразличная, скучающая, злая, если её тщеславие почему-либо не насытилось. У героя есть вполне определенный темперамент, он обладает совокупностью индивидуальных черт, которые "слипаются" в некий характер; он знает правила игры, принятые в обществе, составляющие что-то типа его мировоззрения, но данный набор свойств никак не эволюционирует. Он зависит исключительно от сиюминутной самооценки героя, а последняя, как уже отмечалось, полностью определяется его социальными успехами или неудачами.

Неудивительно, что неоднократно предпринимаемые литературоведами "попытки усмотреть в четырех частях "Путешествий" некое поступательное развитие характера героя", не давали "ощутимых результатов"[15]. Что, собственно, в человеке способно развиваться? Его телесная оболочка до определенного возраста будет только матереть, теряя юношескую мягкость и неопределенность, а затем, с какого-то момента, - дряхлеть. Его психика, душевно-эмоциональное существование могут быть более или менее стабильными, при этом, не претерпевая какого-либо поступательного движения, лишь совершая колебания от удовлетворения и приятия к раздражению и отторжению. Оставаясь исключительно на уровне душевности (а социальная жизнь "Источник: История всемирной литературы. 19 век во второй - нервный, дёрганый Грильдриг, страдающий от постоянной приниженности. Увлекающийся иллюзией собственной значительности и вслед за тем вынужденный признавать свою некомпетентность и несостоятельность "Источник: История всемирной литературы. 19 век "Источник: История всемирной литературы. 19 век "Источник: История всемирной литературы. 19 век Еще бы! Ведь автор "Путешествий" с горечью констатирует: социальное начало в каждом из нас, породившее цивилизацию, способно в итоге уничтожить ее, привести к общечеловеческому одичанию, т. е. последовательному отсечению всех каналов, связывающих телесно-душевное с духовной ипостасью человеческой природы. Руководствуясь только нормами и правилами, придуманными нашим разумом и диктуемыми общественной необходимостью, люди могут лишь недолгое время поддерживать социальное равновесие. Разум легко просчитывает сиюминутную выгоду, но не способен достоверно оценивать величину издержек. Разум совсем не холоден: его захлестывают эмоции. Разум отнюдь не независим: его легко подчиняет человеческая гордыня, эта заложенная в нас программа самоуничтожения.

"Источник: История всемирной литературы. 19 век Спасая от природного хаоса, цивилизация сама продуцирует процессы все менее и менее управляемые.

О том, какая сила приводит данный механизм в действие, Свифт и написал в своей книге, ни словом, правда, не обмолвившись о спасительном противовесе, так называемом, духовном начале. Подобная "забывчивость" понятна: рационалисты-просветители (автор "Путешествий", как известно, был одним из них) рассматривали человека как существо природно-социально-разумное. Причем, слово "разум" в рамках их модели совсем не было синонимом Духа. Таким образом, разочарование в "способности человека к разумному мышлению" неминуемо вело к разочарованию в человечестве в целом.

Страницы: 1 2

Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » Богачевская О. Нулевой персонаж «путешествий» Джонатана Свифта. И в закладках появилось готовое сочинение.

Богачевская О. Нулевой персонаж «путешествий» Джонатана Свифта.