Борисов Л. Под флагом Катрионы. Часть девятая. Прощай, Тузитала! Глава третья

Борисов Л. : Под флагом Катрионы.

Часть девятая. Прощай, Тузитала! Глава третья

"Сент-Ив" доведен до середины. Роман о судье, приговорившем к смерти своего сына, едва начат. Томит и быстро погашает все желания страшная слабость. Порой Стивенсону кажется, что он висит в воздухе между потолком и койкой.

С утра и до вечера он размышляет о себе. Всё ли сделано? Ничего не сделано: книги не в счет, книги — это всего лишь литература. Но всё же как сделано хотя бы это? Сделано хорошо, если верить людям, — и тем, которые печатают книги, и тем, что покупают их. Грустно и досадно, что так мало было в жизни действия, службы, работы для людей. Сейчас благодарят тысячи, а нет и одного, кто сказал бы: "Спасибо, ты помог!"

Матаафа разуверяет, и то же в один голос твердят "дикие", они намерены высечь из камня памятник Тузитале и поставить его у подножия Веа.

— Ты будешь смотреть на себя, — сказали ему самоанцы, — и никогда не умрешь. Нам надо торопиться, ты почаще гляди в окно: старый Лу-Тики рисует тебя, а его сын мнет глину, и из нее показывается твоя голова. Очень похоже, Тузитала.

Роден в Париже начал когда-то отсекать от глыбы мрамора куски, и через месяц проступили очертания профиля Стивенсона. Однажды Роден чем-то был недоволен, — он с размаху ударил маленьким молоточком по левой мраморной щеке и, крепко выругавшись, кинул молоточек в угол. "Надо начинать сначала, — зло прошептал Роден, — второй раз со мною такое случается…"

"Значит, не судьба, — сказал тогда Стивенсон Родену. — Да мне и не хотелось, чтобы что-нибудь вышло. Боюсь своих изображений, — они неподвижны…"

"Такими мы все будем", — буркнул Родеа.

"Предоставим это природе и освободим искусстве от производства надгробий", — сказал Стивенсон.

"Критика всё равно будет обвинять", — шутливо усмехнулся Роден.

"Обвиняя, она находит свою жизнь", — ответил Стивенсон.

Сегодня у него много причин для того, чтобы не быть довольным критикой. В лучшем случае, почти все статьи о нем бегло или подробно пересказывают сюжет, заявляют о своем личном удовлетворении работой писателя и в конце концов уподобляются учителю литературы, который в классном журнале ставит наивысший балл. В некоторых случаях критика негодует на романтизм, как на школу и течение, и неодобрительно отзывается о книге. Анализ? Его нет. Разъяснение читателям характеров и стиля? Этого тоже нет. Недавно появились статьи соболезнующие, статьи-визитеры, ахающие и охающие по поводу тяжелого недуга, павшего на долю "романтика-скитальца"; некто Джон Хэттер назвал Стивенсона романтиком действия, но ни слова не сказал о событиях на острове. Критик-сноб Чарльз Грахам ополчился на Стивенсона за его "героические выходки лунатика, загипнотизированного Матаафой, живущего отраженным светом, исходящим от тех, кто дергает за нитку эту послушную куклу…". Французы откровенно и декламационно хвалят всё, что написал, пишет и напишет "романтик из Эдинбурга". Америка без конца переиздает. Германия изредка печатает в альманахах — и не в начале, а в соответствии с алфавитом. Россия переводит много, часто и весьма тщательно, и — с трогательной влюбленностью в экзотику — иллюстрирует. Итальянские издатели включили Стивенсона в число писателей, обязательных для внеклассного чтения. Стивенсон безоговорочно признан всюду, но литературные закройщики, номенклатурщики и выдумщики наименований спорят о деталях, мелочах и, как полагается, изрядно врут, не понимая друг друга.

Второго декабря 1894 года Стивенсон проснулся в десять утра и попросил к себе Фенни. Она остановилась на пороге, издали с глубокой скорбью глядя на мужа: он исхудал, высох, казался абсолютно невесомым, чем-то похожим на привидение с обвисшими усами и короткой острой бородкой.

— О, какая боль! — закрыв глаза и вытягиваясь, произнес Стивенсон. — Скажи, дорогая, я выгляжу страшно?

— О нет, — ответила Фенни и, не отваживаясь лгать мужу, резко повернулась и вышла.

Стивенсон потребовал зеркало. Ллойд исполнил его просьбу, но больной не в силах был держать маленькое круглое зеркальце в руках; он уронил его на одеяло и печально произнес:

— Фаса уже нет, только профиль…

— Хорошая шутка, мой дорогой Льюис, — рассмеялся Ллойд, приказывая себе запомнить это предельно серьезное наблюдение отчима.

— Уходи, Ллойд, — сказал Стивенсон. — Я хочу уснуть.

Ллойд передал эту сцену матери.

— Боюсь, что мой дорогой Льюис уже в преддверии вечного сна… Я поеду за доктором, мама.

Бальфур заржал и не двинулся с места, когда Ллойд сел в седло и тронул повод. Бальфур бил копытом по гравию дороги и скалил зубы. Ллойд громко назвал имя его хозяина, и конь навострил уши, повернул голову, словно желая еще раз услыхать это имя. Ллойд назвал его и дернул повод. Бальфур с места взял в галоп, а потом перешел на рысь и спустя десять минут остановился подле дома врача.

Обратно Бальфур нес на себе двух всадников: мистер Чезер сидел позади Ллойда. Стивенсон спал, дыхания его не было слышно. Врач внимательно посмотрел на него, приложил ухо к сердцу. Больной не проснулся. Врач молча посмотрел на Ллойда, Фенни и миссис Стивенсон, пожал плечами.

— Что я могу сказать! — заявил он, садясь за круглый стол в гостиной. — До конца года остается двадцать девять дней. Не думаю, что мистеру Стивенсону удастся встретить новый, тысяча восемьсот девяносто пятый год… Впрочем… я ничего не знаю, ничего не знаю, и не ждите от меня какого-то помилования! Я только врач, только врач…

Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » Борисов Л. Под флагом Катрионы. Часть девятая. Прощай, Тузитала! Глава третья. И в закладках появилось готовое сочинение.

Борисов Л. Под флагом Катрионы. Часть девятая. Прощай, Тузитала! Глава третья.