Борисов Л. Под флагом Катрионы. Часть шестая. На пути к Самоа. Глава четвертая

Борисов Л. : Под флагом Катрионы.

Часть шестая. На пути к Самоа. Глава четвертая

" несомненно, охотно и с удовольствием согласившихся пожертвовать собою ради покоя, счастья и некоей иллюзии, созданной воображением Стивенсона — того именно человека, слугами которого они стали.

За несколько дней до того, как покинуть Америку и сознательно подвергнуть себя риску и опасностям длительного плавания по океану, а затем неспокойной жизни на Самоа, миссис Стивенсон (ей было уже шестьдесят) писала своей сестре в Шотландию:

"… Этого хочет Лу, мой единственный сын, и я, его мать, не раздумывая последую за ним не только бог знает куда, но даже и в такое место, где мне будет очень плохо, а хорошо только ему. Я всё понимаю, но мое понимание не от головы, а от сердца, — следовательно, я, наверное, ошибусь, если скажу, что для больного туберкулезом легких лучшего климата, чем в Италии, не найти. Неаполь, Сорренто, а возможно, острова Капри, Сицилия, Корсика, бог мой, — да живут же и в Эдинбурге легочные больные, и они такие же тощие и хилые, как мой Луи, и доживают до глубокой старости, если только им посчастливится перешагнуть за 35 лет. Лу 38. Иногда мне приходит в голову страшная мысль: он едет умирать и делает это сознательно, что-то утаивая от меня, Фенни и Ллойда. Что ему нужно, чего он хочет, кого или чего ищет?

Нам сказали, что путешествие будет нелегким, что мы встретимся с населением почти всех островов на Тихом океане, увидим королей, принцесс, вождей, дикарей, людоедов… Очень интересно, моя дорогая, но пусть это интересует только одного Лу, — он писатель, его должно интересовать всё, я понимаю — в данном случае головой, а не одним сердцем. Я не противлюсь поездке, нет, я готова в ад вместе с моим сыном, но если уж в ад, то только по приказу нашего господа. Самоа… Там остаться навсегда… И там умереть — вдали от родины! А он так любит ее! А он сейчас так богат! Один американский издатель платит ему 20 000 долларов в год только за одну статью в месяц! За его "Остров сокровищ" издатели буквально дерутся, — вышло уже 27 изданий только на английском языке в Англии и Америке. Я не хочу на Самоа. Но там я буду с Лу. И только поэтому я сказала ему: да, я еду с тобой!.."

После тяжелых испытаний и невеселых приключений на острове Буритари, где все пассажиры "Экватора" весьма серьезно рисковали жизнью своей, познакомившись с пьяницей-королем Тевюрейма, который принял Стивенсона за сына королевы Виктории; после многодневного пребывания на острове Апемама, где царствовал жестокий тиран Тембинок — "дикий получеловек с профилем Данта", как назвал его Стивенсон; после неоднократных приступов кровохаркания, сердечной слабости и ужасных болей в груди и спине, когда Стивенсону казалось, что следующий попутный остров будет его могилой, — после "жизни на пари" (так он назвал путешествие свое по Тихому океану) ему всё же хотелось плыть дальше. В самом имени "Самоа" мерещилось Стивенсону нечто волшебное, чудесное, целительное.

— Там я оживу, воскресну, напишу еще пятнадцать книг и умру глубоким стариком, — сказал он Ллойду.

— Я тоже намерен писать, — несмело проговорил Ллойд, стараясь придать своему голосу ироническую интонацию, а позе и жестам — нечто от карикатур в "Понче". — Кое-что я уже надумал, мой дорогой Льюис!

Стивенсон внимательно оглядел своего пасынка и произнес ту фразу, которая запомнилась Ллойду на всю жизнь, а жил он долго: смерть пришла к нему в 1947 году.

— Бедный Ллойд, — сказал Стивенсон. — Мне кажется, что ты совершенно напрасно увязался за мною в это плавание… Тебе следовало бы жить в Европе — в Париже или Лондоне.. Да и мне… Меня тянет высокая нравственность населения Самоа, его честность, ум, сердечность, культура, не испорченная Западом… Мне это нужно, а тебе? Мне кажется, ты устроен иначе. Ты, возможно, идеальный продукт современности, идеальный в том смысле, что еще не портишь людей безнравственными сочинениями…

Разговор этот происходил в крохотной бедной каюте на "Экваторе" 13 ноября 1889 года. Днем за обедом все пассажиры и команда шхуны поднимали бокалы и произносили тосты в честь "новорожденного": Стивенсону исполнилось 39 лет.

— Я очень люблю моего дорогого Льюиса, — сказал Ллойд, оглядывая пустые углы каюты: половина багажа осталась у королей Тевюрейма и Тембинока в качестве приношений, которые с очень большой натяжкой можно было назвать добровольными. — Писать можно и на Самоа, — произнес он после того, как выдержал долгий, пытливый взгляд отчима. — А если станет скучно — кто мне запретит навестить старушку Европу!

— В самом деле, кто нам запретит! — возбужденно проговорил Стивенсон. — В порт на острове Уполо, куда мы летим под всеми парусами, заходят суда всех стран мира. Захотим — и поплывем! Ты к себе, я тоже к себе…

— Нет, теперь уже в гости, — вздохнув, отозвался Ллойд, и от Стивенсона не укрылась печаль, скрытая в этом вздохе. — Мы, мой дорогой Льюис, плывем домой…

— Мы все гости на земле, друг мой! Важно уметь держать себя с достоинством и за столом и во время танцев.

Стивенсон улыбнулся и добавил, что танцевать приходится чаще всего с людьми случайными, но уж если ты пригласил на вальс, то изволь делать это хорошо. А за столом… за чужим ешь ради приличия, и только за своим — в меру аппетита.

— Оставь меня на часок, друг мой, — попросил Стивенсон. — "Владетель Баллантрэ" ведет себя своенравно, он требует, чтобы я ежедневно занимался его особой.

— Скажите, мой дорогой Льюис, — поднимаясь с кресла, произнес Ллойд, — где вам легче и лучше работалось — на чужбине или дома?

Стивенсон ничего на это не ответил. Может быть, он и сказал бы что-либо по этому поводу, и, наверное, не промолчал хотя бы из деликатности, если бы Ллойд подольше и настойчивее ждал ответа. Но он — также по мотивам деликатности — кивнул головой и, постояв, с полминуты на пороге, вышел из каюты, плотно прикрыв за собою дверь.

В самом деле, где лучше работалось — дома или на этой, ежечасно меняющей свое лицо, чужбине? Стивенсон знал, что дома работалось легче и получалось лучше. Он знал и хорошо запомнил русскую поговорку: "Дома и стены лечат". Но дома, помимо стен и живущих среди них родных и друзей, существовал и зло действовал закон государства, правительства, обычаи и нравы культурного буржуа.

"Я странно устроен, — писал Стивенсон на борту „Экватора“, еще не зная, кому именно адресует письмо — Кольвину или Хэнли — способности и силы художника во мне стоят лицом к прошлому, демонстративно повернувшись спиной к беспомощно-хилому, но благополучно жиреющему, отвратительно-наглому и лишенному вкуса человеку, называющему себя носителем культуры. А его культура — это разнузданный вопль продажной газеты, скрип министерского пера, продающего, меняющего и угнетающего. О, если бы я был здоров! Я сумел бы иначе распорядиться моими силами, мне не пришлось бы думать только о себе. Но и думая только о себе, я строю планы жизни среди так называемых диких, которых так назвали те, кто сами представляют собою классический образец людоеда, надевшего фрак и цилиндр…"

— Мы ограблены, — сказала Фенни мужу, когда "Экватор", обстреливаемый прислужниками пьяного Тембинока, удалился далеко от негостеприимного берега Апемамы. — Капитан Рейд отдал приближенным короля почти всё продовольствие, я раздарила мои платья этому королевскому сброду! Луи, мой дорогой, я боюсь потерять тебя! Там, в Америке, твои планы казались мне разумными. Здесь, в открытом океане, они обернулись подлинным своим лицом, и я ясно вижу, что всё это бред, безумие и…

Она осеклась, и Стивенсон, боясь, что Фенни забудет то, что хотела сказать, повторил:

— Безумие и… Дальше, ради бога, дальше!

— И еще раз безумие и бред, Луи! — с жаром повторила Фенни. — Ты считаешь меня легкомысленной, глупой, эксцентричной женшиной, — пусть! Эта легкомысленная, глупая и эксцентричная женщина — твоя жена, и она тут, подле тебя, с тобою. Когда же и кого выбрал ты из многих тысяч, Луи!

— Фенни, — начал Стивенсон, не зная, что именно скажет он спустя четверть секунды.

Жена перебила его:

— Спроси Ллойда, мою дочь, свою мать; они все жалеют тебя, мы все хотим, чтобы ты жил. Ты европеец и должен жить среди подобных себе. Ведь пишешь ты не для тех, кто живет на островах в океане!

И она подумала: "Ага, попался!"

— Я пишу потому, что не писать не могу, — спокойно ответил Стивенсон. — Я пишу для себя, Фенни, но адресуюсь к тем, кто еще в состоянии слушать и понимать увлекательнейшие истории о мужестве, чистоте и уважении к человеку. Я хочу сохранить в себе художника, Фенни!

— Художник — это человек, — запальчиво возразила Фенни. — Сохраняя одного, ты сберегаешь другого. Бессознательно губя человека, ты губишь и художника, Луи!

Страницы: 1 2

Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » Борисов Л. Под флагом Катрионы. Часть шестая. На пути к Самоа. Глава четвертая. И в закладках появилось готовое сочинение.

Борисов Л. Под флагом Катрионы. Часть шестая. На пути к Самоа. Глава четвертая.