Изложение книги Ст. Рассадина «Драматург Пушкин: Поэтика, идеи, эволюция»

Сальери у автора представлен бывшей значительностью, все лучшее в нем уже позади. Сейчас, к моменту своего холодно задуманного преступления (а Сальери, по Ст. Рассадину, «планщик», «логик и алгебраист»), он в своем самодовольстве «сам себя оскопил, выхолостив в душе художническое начало, которое было подарено ему природой» (с. 111). Пройдя «путь таланта к посредственности» (с. 111), «отныне он скопец, завистник, потенциальный убийца» (с. 114). Порой добавляется, что «Сальери сложен и многогранен» (с. 120), но в конечном итоге он оказывается, подобно Дантесу, «исполнителем чужой воли» (с. 126), и в нем вскрываются «потайные связи» с бездуховной чернью (предлагается сравнение со стихотворением «Поэт и толпа»). Сальери «и есть голос толпы, голос осмысленный, договаривающий за толпу то, что самой понять ей и высказать не по силам...» (с. 130) Теперь «он уже человек толпы, агент черни, он подвластен ее логике» (с. 130). В результате «происходит столкновение не Моцарта и Сальери, а Моцарта и черни, гения и толпы». Логика здесь, конечно, торжествует, но интерпретация идет, на мой взгляд, уже на грани возможного, хотя на помощь призваны сопоставления Сальери, кроме Дантеса, еще и с М. Воронцовым, Ф. Ницше, Ленским (о последнем упоминалось выше). Трудно себе представить, какие же «диалогизм» и «полифонию» можно вычитать из пьесы, если в конфликт вступают гений и «делец и пошляк» (с. 164).

Истолкование «Пира во время чумы», как и в других случаях, происходит на фоне разнообразных и изощренных аналогий с произведениями Пушкина. Тут и «Андрей Шенье», и «Герой», и «Альбом Онегина», и многие другие. Ст. Рассадина здесь занимает проблема пушкинского лиризма, который он тонко разлучает с автобиографизмом. Возникает проблема «чужой лирики», стремление выделить в лирических монологах персонажей степень лирического самовыражения Пушкина. Для автора книги эта степень всегда очень высока; так, в духе современных концепций он считает, что «в "Онегине" <...> лирическое начало так или иначе определяет структуру вещи» (с. 164).

Однако, по Рассадину, с Председателем пира Вальсингамом Пушкин лирически соединяется далеко не всегда. Даже о знаменитом гимне в честь Чумы, традиционно связывающимся с самовыражением Пушкина, Ст. Рассадин утверждает: «Система чувств, воплощенная в гимне, в целом - не пушкинская» (с. 170). И далее автор пишет: «Упоение Вальсингама превращается в самоупоение; бесстрашие перед лицом чумы перерастает в циническую хвалу ей...» (с. 171) Сознаюсь, мне никогда не удавалось прочитать гимн таким образом. Правда, после сцены со Священником Вальсингаму все-таки «открывается путь к гармонии» (с. 174), но его характеристика как «сверхциника» поддерживается до конца. Гимн чуме в его прямом смысле лежит в кругу античного миросозерцания, но для Вальсингама он лишь внезапное обретение истины, которая затем утрачивается.

Умаление Сальери и Вальсингама как будто призвано служить контрастом к безоговорочной апологетике Дон Гуана. Как уже было замечено, мы, по Рассадину, встречаемся в «Каменном госте» «с героем, которому Пушкин совсем не случайно доверил язык всей любовной лирики, свои слова и чувства...» (с. 245). Все, что произошло с Дон Гуаном, есть «наказание без преступления» (так и называется глава). Множество остроумнейших наблюдений и неочевидных аналогий выстраивает автор, чтобы доказать, что «Дон Гуан гибнет в ту минуту, когда его душа открылась добру, - оттого и гибнет» (с. 241). Перед нами одна из трех основных версий в истолковании Дон Гуана - «прославление» (в противоположность «осуждению» или «объяснению»), когда страсть героя к Доне Анне понимается как свободное, законное и красивое чувство, освобождающее человека Возрождения от окаменевших догм средневековья. Правду сказать, последняя мысль не акцентируется, является далеко не единственной в многосоставном построении Ст. Рассадина. Едва ли не большее место занимает описание лирического сродства Дон Гуана с Пушкиным.

Для доказательства того, «что гибель застигает Дон Гуана на взлете его души» (с. 231), применены тонкие стилистические сопоставления внутри текста драмы (например, сравнение двух монологов героя, где он видит - и описывает! - Дону Анну то рассыпающей «черные власы на мрамор бледный», то «наклоняющей кудри» над «гордым гробом»). Проведены аналогии с «Онегиным», «Гробовщиком», стихотворением «Череп», с лирикой К. Батюшкова и «Шагами Командора» А. Блока. Возвышение Дон Гуана проведено последовательно, убежденно, принципиально. Думается, что из всех интерпретаций такого рода интерпретация Ст. Рассадина самая убедительная и аргументированная. И все же оценка Дон Гуана представляется чересчур завышенной. Мне виделось в версии Пушкина больше амбивалентности, наличия как положительных, так и отрицательных моментов в поступках героя, и - главное - трагической вины, заключающейся в авантюристической фрагментарности, текучести и безосновности его характера. Я бы сказал, что Дон Гуан погиб столько же «на взлете», как и «на излете»...

Анализ «Русалки» также спроектирован на множество фонов. Тут и «Леста, Днепровская русалка» Н. Краснопольского, и ряд произведений Пушкина («Яныш-королевич», «Не дай мне Бог сойти с ума» и др.). Сравнивая «Русалку» с «Онегиным», Рассадин пишет: «Пушкин подходит к концу, остается поставить последнюю точку, а рука медлит, ибо «магический кристалл» на этот раз почему-то ничего определенного не подсказывает» (с. 257). Аргументация развертывается на двух уровнях - текста пьесы и принципов поэтики Пушкина.

Ст. Рассадин убеждает нас, что мщение Русалки, карающей князя за измену, не могло устроить Пушкина, так как князь уже наказан внутренней драмой, душевным крушением. «Правда власти», которой был верен князь, рухнула под напором «правды любви», озарившей дочь Мельника. Сам Мельник переживает крушение «правды дела» - так называет автор книги его обыденно-практический взгляд на вещи. Глава о «Русалке» чрезвычайно увлекательна и в этом смысле одна из лучших в книге.

На примере «Русалки» и многих других произведений Пушкина Ст. Рассадин развертывает представление о поэтике художественной незавершенности, более того, о принципе нового художественного мышления. Здесь трудно что-либо возразить, но можно сделать два добавления. Принцип «незавершенности» не доминирует в позднем творчестве Пушкина, но вступает в сложное взаимодействие с поэтикой «завершенности». Назовем «Капитанскую дочку», «Пиковую даму», «Анджело», «Я памятник себе воздвиг», даже «Медного всадника». «Незавершенность» у Пушкина всегда в оппозиции к «завершенности». Кроме того, столь подробное и эмоциональное изложение принципа незавершенности у Пушкина уместнее в книге, рассчитанной на массового читателя, каковой, по моему убеждению, книга Ст. Рассадина все же не является: это исследование для специалистов либо для «профессиональных дилетантов» - филологов-непушкинистов.

Описание драматургии Пушкина увенчивается оригинальным разбором «Сцен из рыцарских времен». Он обратил на себя внимание еще при первом появлении в виде отдельной статьи (1974), так как в нем утверждалось, что «Сцены» начаты Пушкиным в манере драматической сказки. Ст. Рассадин не настаивает, что это именно сказка как жанр, он настаивает на поэтике сказки - и эта сдержанность весьма уместна: анализ лишь выигрывает от этого. Стремление Пушкина использовать компоненты волшебной сказки в «Капитанской дочке» было подмечено И. Смирновым (1971), так что сама эволюция поэтики Пушкина определена верно. И здесь в доказательствах Ст. Рассадина недостатка нет, их целая россыпь. Анализ временами блистателен. В итоге, правда, снова утверждается поэтика незавершенности. Но у меня остается сомнение: если «внешнее развитие сюжета вступает в противоречие с внутренним смыслом происходящего, со смыслом историческим» (с. 349), то можно ли безоговорочно считать «Сцены» удачей пушкинского гения? Иначе говоря, если автор развертывает поэтическое содержание по жестким канонам жанровой структуры, а затем оказывается, что эти каноны мешают свободному развитию содержания, мешают довести сюжет до конца, то можно ли считать все это торжеством принципа незавершенной поэтики?

Каковы же общие итоги? На мой взгляд, книга Ст. Рассадина о драматургии Пушкина - заметное событие в литературоведении. Она подкупает бесконечным разнообразием аналитических приемов, сопоставлений, аналогий, она остро современна, увлекает непринужденным тоном, эмоциональностью. Немного огорчает лишь то обстоятельство, что блистательные и оригинальные ходы анализа опираются подчас на концепции и предпосылки, которые не представляются убедительными.

Страницы: 1 2

Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » Изложение книги Ст. Рассадина «Драматург Пушкин: Поэтика, идеи, эволюция». И в закладках появилось готовое сочинение.

Изложение книги Ст. Рассадина «Драматург Пушкин: Поэтика, идеи, эволюция».





|