Изложение по книге Ю. М. Лотмана «Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя». Продолжение

Четвертая глава «В Михайловском. 1824-1826» подводит первоначальные итоги жизнестроительства Пушкина. И здесь меняется все: историческая эпоха, стилистика поведения ее персонажа, и даже стилистика биографического повествования. Начинается вторая половина книги и последнее десятилетие жизни Поэта.

Здесь нет необходимости останавливаться на том, как, по известному образному выражению Ю.Н. Тынянова, «переломилось время» в России после 1826 г. Отметим лишь нарастание жестокости в структуре государства Николая I, быстрое отвердевание административных форм, под давлением которых на социальную поверхность мог выступать только унифицированно-безличный, дисциплинарно-регламентированный стиль человеческого поведения. И в этот новый порядок, где под подозрением оказывался любой независимый жест, должен был вступить специально (с далеко шедшими правительственными замыслами) освобожденный из ссылки Пушкин.

Два года, проведенные в Михайловском, решительно изменили представления поэта о взаимоотношениях жизни и творчества. Романтическая маска тяготела к страстанию с подлинным лицом, менять ее было не принято. Пушкин всегда был стеснен рамками романтизма, он пользовался целым набором «масок», но все равно они были слишком близко к «лицу» и заслоняли его, как сдвинутые щиты. Теперь Пушкин хочет резко разграничить различные сферы поведения, гибко менять их в зависимости от предлагаемых жизнью обстоятельств, а главное, сделать так, чтобы между ними можно было видеть истинную сущность поэтической личности, свободно управляющей своими разнообразными социальными ролями. Он ищет простоты, каждодневности, естественности, и «...это образует бытовое самоощущение, аналогичное художественному миру реализма» (с. 117).

Нетрудно понять, что между Пушкиным, поэтическая личность которого прямо-таки катастрофически возрастала, приобретая все большую размерность и внутреннюю мощь, и николаевским государством, целенаправленно утверждавшим господство канцелярии и казармы, немедленно было брошено зерно трагической конфронтации. Она оказалась неизбежной, несмотря на то что империя надеялась включить в себя Пушкина, а сам Пушкин, в особенности на первых порах, был вовсе не против совмещать в себе певца империи и свободы.

Два мотива, переплетаясь, ведут жизненный сюжет Пушкина в последней части его «трагического романа»: История и Дом, большой и малый миры, которые поэт должен уравновесить друг с другом. Вокруг них группируется весь остальной биографический материал. Ю.М. Лотман неоднократно возвращается к одним и тем же идеям, варьируя и углубляя их, меняя вокруг них фон. В результате изложение становится ритмическим и приобретает черты художественной структуры.

Переживание Пушкиным истории, разнообразное и сложное, эволюционирует со временем. Вначале он, в противовес романтикам, усваивает «взгляд на историю как на закономерный процесс, железные звенья которого с неуклонной необходимостью следуют друг за другом» (с. 175). Личной инициативе отдельного человека в таком мире не остается места. Утверждая подобный взгляд в некоторых своих произведениях, Пушкин в частной жизни «...испытывал неудержимую потребность игры с судьбой» (с. 151). Так, азартная игра в карты увлекала его поэзией риска. Нарастающее ощущение дисгармонии вело к «конвульсивным взрывам мятежного непокорства» (с. 151), всегда характерного для Пушкина.

Позже история в глазах Пушкина становится более человечной. Он связывает ее с «накоплением культурных ценностей», понимает как «память народа». Теперь история видится им «как живая связь живых людей», а «бытие отдельного человека - лишь звено в цепи между предками и потомками - цепи, оба конца которой уходят в бесконечность» (с. 196). Обращает на себя внимание, как глубинные сдвиги миросозерцания Пушкина в сторону гуманизации истории передаются Лотманом как сдвиги значения внутри одной и той же метафоры - «звена цепи». Человек у Пушкина то опутан «железными звеньями» необходимости, то он сам - живое «звено в цепи», и перед нами не словесная риторика, а скоропись философии истории, где сцепление совершается между Поэтом и его биографом.

Отсюда - шаг до связи Истории и Дома (прописные буквы также играют важную роль в поэтике созданной ученым пушкинской биографии). «История проходит через Дом человека, через его частную жизнь» (с. 177). Дом - «звено в цепи исторической жизни». Та же метафора теперь отождествляет человека с пространством его дома, и это знак гармонии, потому что каждый знаком с последствиями нарушения такого тождества. Дом для Пушкина - «крепость и опора», «место, где человек встречается с любовью, трудом и историей» (с. 177). История вступает в Дом человека, но не распоряжается в нем, оставляя малому миру право на независимость и достоинство. На таком фундаменте надеялся построить свой Дом Пушкин. Из Дома он хотел распространить этот принцип на все мироздание.

В итоге переживания истории Пушкин выдвинул «идею гуманности как мерила исторического прогресса». «Прогресс мыслится как очеловечение истории, торжество культурного и духовного начал над насилием и грубой материальностью власти» (с. 226). Очеловечение достигается преломлением истории в человеке, но далеко не в каждом: «Только тот - часть истории, кто одновременно и яркое человеческое целое» (с. 198), личность.

Эта личность не выключена из истории, не взирает на нее со стороны; более того, ее как раз и формирует «чувство причастности к истории, ощущение себя как части единого потока жизни, а не отдельного, замкнутого в себе существа» (с. 196). Поток как символ жизни, символ истории не менее значим в книге о Пушкине, чем цепь как символ того же. Философия истории Пушкина опять выражена здесь через два ряда символов, обозначающих сплошное и дробное как единое состояние мироздания. Любое единство, будь то единство личности или бытия, хочет и может быть проявлено через бесконечное многообразие форм.

Таковы были идеалы Пушкина, замысел и проект его личностной жизни. Вот, пожалуй, одна из высших в книге его характеристик: «Пушкин был гениален не только как поэт, но и как человек - полнота жизни буквально взрывала его изнутри: ему нравилось течь, как большая река, одновременно многими рукавами - быть и поэтом, и светским человеком, и ученым, и уединенным меланхоликом, и любителем шумных народных гуляний (непременно с дракой!), и семьянином, и карточным игроком, беседовать с царем и с ямщиками, с Чаадаевым и светскими дамами. Его на все хватало, и всего ему еще не хватало» (с. 199). Таков был Пушкин.

После всего этого стоит ли много говорить, почему он погиб. У него все было для жизни, была полнота гармонии, которой он упивался, но это же оказалось более чем достаточным для остроты трагедии, которая всегда была внутри его гармонии. Гармония - это согласование разнородного, а разнородного было слишком много. Поэтому хотя Пушкин и строил свою жизнь по «обдуманной стратегии», но это отнюдь не исключало нарастающего внутреннего трагизма, отсутствие которого усматривает в книге Лотмана Н.Я. Эйдельман (4)*. Трагизм есть, и о нем не однажды говорится, но он именно заключен внутрь текста, как то и подобает истинному трагизму. Пушкин стремился активно проявить себя во многих своих социальных ролях: поэтом, историком, литератором, светским человеком, семьянином (и в других ипостасях), - но активность лишь усугубляла его положение. Лотман справедливо замечает: «В нем совмещались тенденции, которые уже в следующем поколении разошлись настолько, что сделались несовместимыми» (с. 235). Например, Империя и Свобода. Но скорее всего, они разошлись уже в нем. И все взорвалось!

Окружающая среда, разумеется, также была смертоносна. «Пушкина убило отсутствие воздуха», - писал Блок. Отсутствие созвучного контекста как главную причину гибели отмечает и Ю.М. Лотман: «Та кипучая, наполненная разнообразными интересами, полная игры и творчества жизнь, которая была необходима Пушкину, требовала столь же "играющей", искрящейся и творческой среды и эпохи» (с. 230). А в тех условиях, в которых пришлось находиться Пушкину, «...человек не плыл в кипящем море, а барахтался в застывающем цементе» (с. 230). Вот чем обернулся для Пушкина поток истории: он вломился в Дом и зацементировал все вокруг. Жутковатость этого «цемента» зависит, кстати говоря, от того, что и его метафорическое значение в тексте рецензируемой биографии контрастно перемещается от начала к концу книги: «...воспоминания оказались цементом, который с годами все крепче связывал «лицейский круг» (с. 20). Есть и еще один вариант версии гибели Поэта: «...мир этот выталкивал Пушкина из себя, как чужеродное тело» (с. 246). Отсюда тоже развертывается цельная концепция: его выталкивают - он вторгается, его втягивают - он пытается бежать.

По Ю.М. Лотману, Пушкин не был «погублен мощными силами социального зла» (с. 245) и не «искал смерти» (с. 246), «он рассчитывал жить» (с. 244). Но вышло, что, «Бросив на стол карту жизни и смерти, он этой страшной ценою вызвал духа Истории, который явился и все расставил по своим местам» (с. 249) (отметим преображение мотива карт). Такими фаустовскими аккордами заканчивается книга, но ее герой «родился для новой, легендарной жизни» (теперь вспоминается конец увертюры к «Эгмонту»). Вот почему «трагический роман» Пушкина в конечном итоге у Лотмана почти преодолевается гармонией: поэту «...был дан неслыханный дар быть счастливым даже в самых трагических обстоятельствах» (с. 250).

Страницы: 1 2

Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » Изложение по книге Ю. М. Лотмана «Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя». Продолжение. И в закладках появилось готовое сочинение.

Изложение по книге Ю. М. Лотмана «Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя». Продолжение.





|