Андре Моруа. От Монтеня до Арагона. Ален

Андре Моруа. От Монтеня до Арагона.
Ален он захотел одного — оставаться свободным и уметь точно мыслить. Его привлекла сперва Политехническая школа, но вскоре он передумал, решил поступить в Эколь Нормаль (на гуманитарное отделение), «ибо это было легче», и получил стипендию в лицее Мишле в Ванве. Там он слушал лекции Жюля Ланьо [1], преподавателя философии, «великого Ланьо — по правде говоря, единственного человека, которого я признавал божеством».

Александров Л. Г. Сакральный космос Джона Мильтона

Александров Л. Г. Сакральный космос Джона Мильтона.

Московское религиоведческое общество на философском факультете МГУ имени М. В. Ломоносова

III международная интернет-конференция по религиоведению РЕЛИГИЯ И ПОВСЕДНЕВНОСТЬ: прошлое, настоящее, будущее

Історія всесвітньої літератури. 19 век. перша половина. Андрєєв Л. Г. Бельгійська література [першої половини XIX в.]

Історія всесвітньої літератури. 19 век. перша половина
Андрєєв Л. Г. Бельгійська література [першої половини XIX в.]

"Історія Бельгії", романи "Морські гези", "Лісові гези" і інші добутки на історичні теми

Завоювання незалежності негайно відбилося на літературі Бельгії. Складається суспільно-літературний рух з певним і ясним завданням — створення національної бельгійської літератури. В 1834 р. утвориться "Національне об'єднання", починають виходити журнали з підкреслено патріотичною орієнтацією. У цих умовах ще більший вплив здобуває романтизм, і особливо французький, причому не тільки у франкомовній літературі валлонских регіонів, але й у фламандскоязичной літературі

Бартфельд Б. Встреча в Клайпеде

Бартфельд Б. Встреча в Клайпеде.

Встреча в Клайпеде

stihi. ru/2009/08/05/4114

Театральная площадь в Клайпеде совершенно пуста.
Незнакомая женщина на каблуках, осторожно ступая,
Пересекает ее от ресторана к фонтану, постепенно переходя

Толстой к началу 60-тых

К началу шестидесятых годов, когда на Россию хлынул поток новых европейских идей и, что важнее, новых социальных отношений, Толстой, как мы сказали, оставил позади уже треть столетия: в психологическом смысле он был совершенно законченным человеком. Вряд ли уместно упоминать, что Толстой не стал апологетом крепостного права как его близкий приятель Фет (Шеншин), помещик и тонкий лирик, в душе которого нежнейшие переживания природы и любви сочетались с преклонением перед спасительным арапником. Но Толстой проникся глубокой ненавистью к тем новым отношениям, которые шли на смену старым. «Я лично не вижу смягчения нравов, – писал он в 1861 г., – и не считаю нужным верить на слово. Я не нахожу, например, чтобы отношения фабриканта к работнику были человечнее отношений помещика к крепостному». Сутолока и сумятица везде и во всем, разложение старого дворянства, распад крестьянства, общий хаос, мусор и щепы разрушения, шум и звон городской жизни, трактир и папироса в деревне, фабричная частушка вместо величавой народной песни – все это ему было отвратительно и как аристократу, и как художнику. Он психологически отвернулся от этого огромного процесса и раз и навсегда отказал ему в художественном признании. Ему не нужно было защищать крепостное рабство, чтобы всей душой оставаться на стороне тех связей, в которых он видел мудрую простоту и сумел открыть художественную законченность форм. Там жизнь воспроизводится из рода в род и из века в век во всей своей неизменности. Там над всем царит святая необходимость. Каждый шаг зависит от солнца, от дождя, от ветра, от роста травы. Там ничего нет от своего разума или от мятежного личного хотения. А значит, нет и личной ответственности. Все предустановленно, заранее оправдано и освящено. Ни за что не отвечая, ничего сам не придумывая, человек живет только слушаясь – говорит замечательный поэт «власти земли», Успенский, – и это ежеминутное послушание, превращенное в ежеминутный труд, и образует жизнь, не приводящую, по-видимому, ни к какому результату, но имеющую результат именно в самой себе… И, о чудо! – каторжная зависимость – без размышления и выбора – без ошибок и мук раскаяния – и создает великую нравственную «легкость» существования под суровой опекой «ржаного колоса». Микула Селянинович, крестьянский герой былинного эпоса, говорит о себе: «Меня любит мать – сыра земля».