Історія закордонної літератури ХIХ століття Глава 25. Трансценденталізм

Історія закордонної літератури ХIХ століття (За редакцією Н. А.Соловйовій)
Глава 25. Трансценденталізм.

ГЛАВА 25. ТРАНСЦЕНДЕНТАЛІЗМ

Із середини 30-х років XIX в. важливу роль у розвитку американської духовної культури грає літературно-філософський плин - трансценденталізм

Распопин В. Н. Література Древнього Рима. Олімпійці по-римски

Распопин В. Н.: Література Древнього Рима
Олімпійці по-римски перший місяць року й перший день року також називалися його ім'ям (Януарис - латинська назва, від якого відбулася назва одного із зимових місяців "січень) (До речі, і назви всіх інших місяців року походять від латинських слів: лютий - від римського свята очищення, березень - від бога війни - Марса й т.д.) і святкувалися в його честь.

Цвейг С. Бальзак. XXV. Венчание и возвращение домой

Цвейг С.: Бальзак.
XXV. Венчание и возвращение домой

"Милый Бальзак" стал "бедным Бальзаком", и ее охватывает сострадание, точь-в-точь как знатных дам, когда они узнают, что их преданный дряхлый слуга находится при смерти. И поэтому в марте 1850 года, наконец, назначается срок венчания. Оно должно произойти в Бердичеве, в ближайшем уездном городе. А затем весной молодожены отправятся в Париж, в дом, который обставлен и украшен.

Акройд П. Завещание Оскара Уайльда. 23 сентября 1900г

Акройд П.: Завещание Оскара Уайльда.
23 сентября 1900г.

"На следующей неделе мы с Томом будем в Париже. Вероятно, ты захочешь вместе пообедать". Подписано нелепо: "Лорд Альфред Дуглас". Согласитесь, воображению тут почти нечего делать, если не считать неожиданного появления третьего лица: кто такой Том? Чем он занимается? Но Бози всегда считал, что жизнь должна опережать воображение и по возможности истощать его, &"Портрет Дориана Грея" &"Дориане Грее" скрытую историю своей жизни: я оказался тем волшебником, который произнес нужное заклинание и отпер дверь, за которой томилась тайна его души. Он, разумеется, был романтичен до нелепости &"Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много", то английская публика говорит: "Отмщаются преступления твои за то, что возлюбить ты посмел". В моем чувстве к лорду Альфреду Дугласу любовь между мужчинами, о которой англичане не могли думать без ужаса, обрела великую красоту и великое достоинство; потому-то они и отправили меня в тюрьму. Я мог сколько угодно пользоваться платными услугами; парни, продававшие себя в Саутуарке или Кларкенуэлле, были не в счет &"повинен лишь в тех же проступках, что и Дориан Грей". Так писать было с его стороны наивно, но ему и вправду всегда была присуща некая невинность &"частному агенту", имя которого никогда не появляется в газетах, пронырливому еврею, знающему все про всех и поэтому способному надежно защищать своих клиентов. Через него родителям мальчика было сделано предложение. Они его приняли, и дело было замято. Мне, правда, пришлось выслушать наставление от Леви, предостерегшего меня от связей с теми, кто столь же азартно играет с огнем, как "молодой лорд". Он то ли знал, то ли подозревал, что мы с Бози два сапога пара, и посоветовал мне соблюдать во всех похождениях крайнюю осторожность. "Этот молодой человек, &". Но это-то и влекло меня к Бози: я любил его, как можно любить раненое животное.

Борисов Л. Под флагом Катрионы. Часть вторая. Луи. Глава вторая

Борисов Л. : Под флагом Катрионы.
Часть вторая. Луи. Глава вторая

"… И научил свонх собак покусать мистера Блэндли и его слуг…"

— Как же это я мог научить, милорд? — прервал судью Джон Тодд и рассмеялся.

— Молчать! — властно произнес судья и, поправив на своей голове парик, продолжал чтение приговора: — "Кроме неоднократных потрав пастбища, принадлежащего мистеру Блэндли, Джон Тодд в грубейшей форме намекал вышеназванному лицу на то, что он, Джон Тодд, рано или поздно щелкнет его, то есть мистера Блэндли, по носу, что, очевидно, следует понимать метафорически и что, таким образом, усугубляет вину указанного выше Джона Тодда, так как под этим можно разуметь и поджог, и убийство, и буквальный щелчок по носу, каковой есть неоспоримое оскорбление, а посему…"

Особенности Розановского протеизма

Розанов сам готов порой подыграть почтеннейшей публике и занять отводимую ему нишу. Его самоуничижительные (или, напротив, самовосхваляющие) характеристики – это литературные маски, правда, почти приросшие к лицу.

Позиционируя себя в качестве «маленького человека», Розанов демонстративно «присоединяется к большинству». Его лирический герой – это не только Ф. П. Карамазов (рассуждающий, положим, о «мовешках») или Подпольный. В нем можно обнаружить черты и Свидригайлова, и Раскольникова, и Ставрогина, и Ивана Карамазова. И, может быть, даже еще одного «юродивого» – князя Мышкина. Скорее всего, именно эта многоликость Розанова, глубокое переживание им относительности любых точек зрения делало возможным столь возмущавшее современников его сотрудничество во враждебных друг другу органах печати – с обнародованием прямо противоположных точек зрения (что в случае с автором «Дневника писателя» совершенно исключено). Розановский протеизм – одно из условий его литературной игры, «следственный эксперимент», доказывающий относительность истины. Правда, это касается преимущественно политики и в некотором смысле христианства. Применительно к онтологии (то есть к сущностным, бытийным вопросам – о Боге, поле, семье, России и т. д.) «точка зрения» Розанова, как правило, не меняется. Более того – в «Опавших листьях», так же как и в «Дневнике писателя», при всей внутренней противоречивости представляется возможным выделить некий императив, некое нравственное ядро, которое «держит» текст.

Скобелєв А. В., Шаулов. «Тепер я крапля в море». «Висоцкое» барокко 8. «А як бути з образами предметів?»

Скобелєв А. В., Шаулов. "Тепер я крапля в море". "Висоцкое" барокко
8. "А як бути з образами предметів?" А як бути з образами предметів?"

"Джерело: 17 v-euro-lit.)" Висоцькому-Експресіоністі"[191], маючи на увазі, однак, в основному параболічні ролі ліричного Я. У цьому аспекті, можливо, їй здадуться цікавими статті Г. Г. Хазагерова, згадані вище. А питання цікаве в більше широкому змісті. У фізично певному й насиченому художньому світі Висоцького предмет виникає щораз аж ніяк не випадково, і рідко - сам по собі, але, як правило, значачи щось ще. Навіть "графин", розбитий "на кухні", "навмисно", "упалим головою" "у наших дверей" сином ненависного сусіда (1, 111), - цей "графин" як мінімум речовинний доказ (краще - вещдок! Тому що мовлення про боротьбу, принциповий і нещадної), а як максимум - уже майже емблема - емблема міцності й неколебимости ( толстостенности-товстошкірості) "нашого" злиденності й духовного жебрання й "нашої" непохитної рішучості відстоювати цей "наш" уклад життя перед "далеким" сусідством. Наскільки ж підвищується емблемогенность предметів, що вибудовуються в називной ряд, немов би виношує емблему, як ми бачили це в "Братських могилах", де й "танк", і "хати" по-своєму емблематични, але в них дуже високий ступінь взаимопроницаемости прямого й переносного значень, що відзначено Г. Г. Хазагеровим і в параболах Висоцького, тобто "танк" і "хати" ще занадто значимі самі по собі - для тимчасового почуття історії. Властиво ж емблема, як ми бачили, зупиняє мить. Як "палаюче серце".