Народность в поэме Пушкина «Медный всадник»

Примером подлинной народности может служить поэма Пушкина «Медный всадник», внутренняя одухотворенность которой идеей державного становления России придает ей художественную силу и «возвышенную простоту». Реальные черты Петербурга овеяны здесь высокой, почти сказочной поэтичностью, поэтикой «белых ночей»:

  • Люблю тебя, Петра творенье,
  • Люблю твой строгий стройный вид,
  • Невы державное теченье,
  • Береговой ее гранит,
  • Твоих оград узор чугунный,
  • Твоих задумчивых ночей
  • Прозрачный сумрак, блеск безлунный,
  • Когда я в комнате моей
  • Пишу, читаю без лампады,
  • И ясны спящие громады
  • Пустынных улиц, и светла
  • Адмиралтейская игла,
  • И не пуская тьму ночную
  • На золотые небеса, —
  • Одна заря сменить другую
  • Спешит, дав ночи полчаса. (7; т. 2, с. 173-174)

Говоря о «возвышенной простоте» стиля, Пушкин замечал: «Надо писать, как в сказке, но не сказку. А не дается!» Иногда и не давалось, а иногда и не разрешалось. Так в своей «Истории Пугачева» Пушкин стремится быть объективно-историчным, но его взгляды не совпадали с официальными оценками, и особенно - Николая I и знати.

При внимательном прочтении в характеристике Пугачева просматриваются как бы два стилистических пласта. За официальной позицией, отраженной в предложенном царем названии «История пугачевского бунта», проступает иная, собственно пушкинская позиция, с которой вырисовываются бездарность, трусость и жестокость военно-чиновничьего аппарата Екатерины II, который действовал «слабо, медленно, ошибочно», а также и сдержанная, скрытая по внешней объективности симпатия к Пугачеву, которая проступает или прорывается в ряде фраз, например: «Суворов с любопытством расспрашивал славного мятежника о его военных действиях и намерениях», «несмотря на разбитие Пугачева, многие узнали уже, сколь был опасен сей предприимчивый и деятельный мятежник».

Почетная, но как бы принудительная работа под надзором царя тяготила Пушкина, тем более, что его собственное критическое отношение к просвещенному аристократическому обществу России, особенно к придворному, значительно усилилось в 30-е годы. Но и раньше это отношение Пушкина к знати было далеко не лицеприятным, о чем свидетельствует хотя бы конец 6 главы «Евгения Онегина», не печатавшийся в основном тексте ряда изданий романа. Лирический герой просит «младое вдохновенье»:

  • ...Не дай остыть душе поэта
  • , Ожесточиться, очерстветь
  • И наконец окаменеть
  • В мертвящем упоенье света,
  • Среди бездушных гордецов,
  • Среди блистательных глупцов,
  • Среди лукавых, малодушных,
  • Шальных, балованных детей,
  • Злодеев и смешных и скучных,
  • Тупых, навязчивых судей,
  • Среди кокеток богомольных,
  • Среди холопьев добровольных,
  • Среди вседневных модных сцен,
  • Учтивых ласковых измен,
  • Среди холодных приговоров
  • Жестокосердной суеты,
  • Среди досадной пустоты
  • Расчетов, дум и разговоров,
  • В сем омуте, где с вами я
  • Купаюсь, милые друзья. (7; т. 2, с. 339-340)

Народность Пушкина в романе «Евгений Онегин» - предмет особого разговора, в котором, впрочем, трудно превзойти В. Белинского с его исчерпывающим анализом социально-энциклопедических, эстетических и других достоинств и особенностей романа (статьи 8-я и 9-я). Он писал: «Онегин» есть самое задушевное произведение Пушкина, самое любимое дитя его фантазии ...Здесь вся жизнь, вся жизнь, вся душа, вся любовь его, здесь его чувства, понятия, идеалы» (2; т. 2, с. 434).

В поздней лирике Пушкина особенно заметна эволюция: от обострения социально-нравственной конфликтности поэта со светским обществом - к высшей философской духовности и даже божественности.

При этом в ряде случаев слово народ, а особенно — и толпа, относятся, конечно, не к народу в полном смысле и объеме понятия, а к придворной знати, аристократии, а также и толпе литературных писак, витий, усердно критиковавших и травивших Пушкина в печати. В этом смысле употреблены эти понятия в сонете «Поэту»:

Поэт! не дорожи любовию народной.

  • Восторженных похвал пройдет минутный шум;
  • Услышишь суд глупца и смех толпы холодной:
  • Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
  • ...Ты сам свой высший суд;
  • Всех строже оценить умеешь ты свой труд...
  • Доволен? Так пускай толпа его бранит
  • И плюет наалтарь, где твой огонь горит... (7; т. 1, с. 474)

Исследователи не раз отмечали и анализировали конфликт Пушкина с просвещенной современностью, в результате чего можно говорить даже об одиночестве поэта в современном ему обществе, а не печатавшиеся многочисленные заметки Пушкина из его архива показывают довольно болезненное отношение поэта к ряду критических выступлений и к заметному охлаждению к нему «толпы»:

  • ...толпа глухая,
  • Крылатой новизны любовница слепая,
  • Надменных баловней меняет каждый день,
  • И катятся, стуча с ступени на ступень
  • Кумиры их, вчера увенчанные ею. (7; т. 1, с. 528)

Неоднократно возникают в лирике Пушкина мотивы ухода, бегства, прощания и разрыва со светской толпой, обращения к «небесному», к высшей философской духовности.

Сложная эпоха 30-х годов (не пушкинская, а скорее лермонтовская) неоднократно описана и исследована крупнейшими учеными, хотя, может быть, и односторонне — в духе ее реакционности и как бы единичности и исключительности Пушкина: «...и только вольная песнь Пушкина раздавалась в долинах рабства и безмолвия» (А Герцен). Но факт в том, что светское общество и его подпевалы-витии действительно преследовали Пушкина с нарастающей настойчивостью:

  • Вновь сердцу моему наносит хладный свет
  • Неотразимые обиды.
  • Я слышу вкруг меня жужжанье клеветы,
  • Решенья глупости лукавой,
  • И шепот зависти, и легкой суеты
  • Укор веселый и кровавый (9; т. 3, с. 459)

Выделенный нами оксюморон как нельзя лучше передает не только результат этого гонения, но и предчувствие трагического конца. И тут отчетливо определяется несколько неожиданный, но все же выход лирического героя Пушкина из социальных конфликтов, дрязг, проблем к некоей всеобщей универсальности мировосприятия, к некоторой даже божественности:

  • Я возмужал среди печальных бурь,
  • И дней моих поток так долго мутный,
  • Теперь утих дремотою минутной
  • И отразил небесную лазурь. (7; т. 1, с. 529)

В стихотворении «Отцы пустынники и девы непорочны» (1836) поэт готов молиться об очищении души:

  • Владыко дней моих, дух праздности унылой,
  • Любоначалия - змеи сокрытой сей,
  • И празднословия - не дай душе моей... (7; т. 1, с. 585)

Как бы развивая мысль об очищении души от суетности мира сего, Пушкин в стихотворении «Поэт и толпа» говорит о высшем назначении поэта и поэзии:

  • Не для житейского волненья,
  • Не для корысти, не для битв,
  • Мы рождены для вдохновенья,
  • Для звуков сладких и молитв. (7; т. 1, с. 436)

Подробно анализируя духовную эволюцию Пушкина в период «Зрелости», а затем и «Мудрости» (названия глав), проф. Н. Скатов считает, что Пушкин не столько находил и открывал некую даже библейскую высшую мудрость жизни, а как бы возвращался от жизненных сует к самому себе: «Так совершалось возвращение человека к самому себе, так мудрость Пушкина получала свое высшее выражение и завершение» (8; с. 62). То есть в этой эволюции было как бы возвращение к пушкинскому «Пророку», в котором, по мнению Василия Шукшина, содержались «самые великие слова, в русской поэзии», какими он считал известное, хрестоматийное, восходящее, правда, не к Библии, а к Корану:

  • И Бога глас ко мне воззвал:
  • «Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
  • Исполнись волею моей,
  • И, обходя моря и земли,
  • Глаголом жги сердца людей» {7; т. 1, с. 385)

Творческая личность Пушкина перерастала социально-нравственные и духовные возможности своей эпохи. Говоря об особой нравственной силе Пушкина, в ответ на слова А. Блока «Пушкин так легко и весело умел нести свое творческое бремя» критик С. Рассадин писал, что знаменитая легкость Пушкина и близких ему поэтов — «понятие отнюдь не только эстетическое. Эта легкость — естественность, с которой они ощущали «чувство личного достоинства». Быть легким в этом понимании — это вопреки тяжелейшим обстоятельствам, как будто даже не замечая их, вольно и гордо нести голову, не выказывая того, как трудна эта независимость, и этим особенно оскорбляя тех, кто на независимость посягает...».

Намереваясь привести здесь в заключение еще ряд классических высказываний выдающихся критиков и писателей, которые бы подтверждали нашу концепцию движения Пушкина к высшей духовности, ограничимся кратким выводом Б. Томашевского о том, что Пушкин был и наиболее русским, и. наиболее европейским писателем, понятным практически всем народам мира. «Не замыкаясь ни в классовых, ни в национальных рамках, он нашел пути к выражению культуры своего народа в том общечеловеческом, что и помогло ему и его наследникам поднять русскую литературу до уровня литературы мирового значения» (5; кн. 2, с. 153).

Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » Народность в поэме Пушкина «Медный всадник». И в закладках появилось готовое сочинение.

Народность в поэме Пушкина «Медный всадник».