Пушкинские эпиграфы

Обратим внимание на архитектонику пушкинских эпиграфов. Их можно разделить на две группы: книжные и фольклорные. Может показаться, что это разделение соответствует тем двум "мирам" — с совершенно различными системами ценностей, которые находит в этом тексте Ю. М.Лотман. Княжнин, Фонвизин, Херасков, Сумароков — все это представители "дворянской культуры"; тогда как свадебная песня, народная песня, солдатская песня, пословицы — эти жанры характеризуют "народную культуру". Таким образом, в эпиграфах как будто можно усмотреть продолжение того непримиримого конфликта, о котором пишет исследователь.

Однако я уже обращал внимание, что автор специально подчеркивает дистанцию между временем "записок" Петра Андреевича Гринева и временем издания этих записок. Таким образом, точка зрения рассказчика и точка зрения Издателя различаются — хотя бы во временном плане. То, что в "современности" рассказчика представляло собой голоса различных сторон, в "современности" Издателя, отнюдь не теряя своей "особости", обнаружило какое-то глубинное единство. "Письменные" и "устные" эпиграфы свидетельствуют не о взаимоисключающих "правдах", являются голосами не различных "миров", но, напротив, говорят о неких константах единой, но разнообразной русской культуры. Просторечие входит в книжность ("Сладко было спознаваться / Мне, прекрасная, с тобой" — цитируется стихотворение Хераскова "Разлука"; фонвизинское "Старинные люди, мой отец" заменяется Издателем на "Старинные люди, мой батюшка"), а в солдатской песне обнаруживается "книжное" начало: "Мы в фортеции живем". Таким образом, мы имеем дело с такими границами между книжным и устным, между "дворянским" и "крестьянским", которые не разрывают общество, а, напротив, соединяют, скрепляют его, свидетельствуя о существенном единстве национального типа культуры. Если в "малом времени" рассказчика "дворянское" и "крестьянское" находятся в состоянии военного столкновения, то в кругозоре Издателя стоящие за ними "письменные" и "устные" эпиграфы находятся в диалогических отношениях взаимодополнительности.

Такой внимательный и благодарный читатель пушкинской повести, как М. М.Пришвин, имел основания записать в дневнике: "Моя родина не Елец, где я родился, не Петербург, где я наладился жить, — то и другое для меня теперь археология, моя родина, непревзойденная в простой красоте, в сочетавшейся с нею доброте и мудрости, — моя родина — это повесть Пушкина "Капитанская дочка" . Вряд ли распад художественной ткани произведения на два пласта, а также неизбежность кровавой и истребительной гражданской войны, равно как и разорванность русского общества могли умиленно приниматься М. М.Пришвиным в качестве его родины, непревзойденной "в простой красоте.., в доброте и мудрости..."

Однако из этого вовсе не следует, что интерпретации "Капитанской дочки", акцентирующие своего рода двоемирие в этом произведении — антагонистичность дворянского и крестьянского — совершенно неверны по сути. В "малом времени" рассказчика и героя можно усмотреть некоторые основания для подобного прочтения. С дистанции Издателя же открывается иной ракурс видения, приоткрывается "большое время» .

Но, может быть, самое существенное — это возможность диалога двух голосов, двух сознаний — не только устного и письменного ярусов единой культуры, но возможность диалогических отношений между автором рукописи и Издателем этой рукописи. Весьма существенно, что эпиграф к первой главе представляет собой именно диалог:

— Был бы гвардии он завтра ж капитан.

— Того не надобно: пусть в армии послужит.

— Изрядно сказано! пускай его потужит...

........................................

— Да кто его отец?

Обращают на себя внимание два обстоятельства. Во-первых, это не просто диалог, но формула согласия: первый голос соглашается со вторым, а не стремится непременно оспорить его. Во-вторых, в тексте "Капитанской дочки" парадоксальным образом Петр Андреевич Гринев из своего александровского времени как бы отвечает на вопрос, задаваемый ему из будущего Издателем.

"— Да кто его отец?

Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе..."

Конечно, это только один из семантических пластов взаимодействия Издателя и рассказчика. Другим возможным "ответом" Гринева является его описание сна, где речь идет о двух отцах — кровном и посажённом — и, тем самым, кажущаяся безусловной истинность первого "ответа" подвергается сомнению. Однако сама диалогическая ситуация между Издателем и рассказчиком остается неизменной и даже углубляется.

По-видимому, авторскую позицию следует искать на границе этого взаимодействия сознаний, понимая саму границу по-бахтински: как соединяющую, а не разделяющую точки зрения рассказчика и Издателя — при всем резком своеобразии каждой из них в структуре художественного целого "Капитанской дочки".

Б. Ф. Егоров