Соперники или собратья по судьбе? (Базаров и Кирсанов)

«Зачем введена в роман «Отцы и дети» «история» Павла Петровича Кирсанова? Рассказанная явно самим автором (а не Аркадием Кирсановым, который лишь предлагает ее вниманию Базарова) в седьмой главе романа, она выглядит в нем самостоятельной повестью, ничего существенного, однако, не добавляя к тому конфликту, который ясно определился в предшествующем ей отрезке произведения. Уже здесь четко обозначилось то всевозрастающее размежевание между Базаровым и Павлом Кирсановым, которое было заложено в коренном несходстве со-словно-бытовых, материальных, культурно-идеологических «параметров» их личностей, представляющих к тому же разные исторические поколения. Кажется, еще два-три спора между ними, и тайный конфликт преобразится в явный, вынуждая романиста положить конец не только гостеприимству хозяев Базарова, но и самому повествованию. Тут-то и предложена читателю жизненная история Павла Петровича, которая не только значительно отодвигает прямое столкновение героев-антагонистов, но и освещает его (как и роман в целом) светом иной, высшей коллизии, заставляющей по-новому и развести, и сблизить всех и всяких действующих лиц романа.

Дело в том, что в повести Павла Петровича, как в миниатюре, задана, предсказана судьба и Базарова, до известной поры, правда, ему не ведомая и даже им не допускаемая. Случайно встретив на балу (как некогда его оппонент по. спорам) Одинцову, Базаров, рационалист и материалист, отвергающий любую тайну в природе и человеческих отношениях, полюбил, по его признанию, «глупо, безумно» и навсегда. С этого момента для него, как ранее для Павла Кирсанова, «вдруг все переменилось».

Любовь прежде всего вновь воздвигла перед Базаровым те начала природы, искусства, которые, составляя и ранее Главный Предмет обсуждения, тем не менее вовсе не представлялись герою неподвластными человеческому разуму стихиями. Теперь он предчувствует их могуче-стихийную природу, видит невозможность для себя ни смирения перед нею, ни отказа от нее.

Своего рода переоценка ценностей, производимая отныне Базаровым, с особой разительностью ощутима в изменении его, разночинца и демократа, взгляда на народ. «...Мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке», — заметил как-то Базаров, и резкость этого афоризма, спровоцированная Славянофильствующим Павлом Петровичем, не заслоняет базаровского подхода к большой проблеме: как и прочие, она для него лишена какой бы то ни было мистики, до конца познаваема.

Тема, однако, будет продолжена, при этом с участием того же базаровского оппонента, в сцене дуэли. «Как вы полагаете, что думает теперь о нас этот человек? — продолжал Павел Петрович, указывая на того самого мужика, который за несколько минут до дуэли прогнал мимо Базарова спутанных лошадей...

— Кто ж его знает! — ответил Базаров. — Всего вероятнее, что ничего не думает. Русский мужик — это тот самый таинственный незнакомец, о котором некогда так много толковала госпожа Радклифф. Кто его поймет? Он сам себя не понимает».

«А! вот вы как», — согласно отзывается на новый ход базаровской мысли его противник, и это первое согласие, родившееся, казалось бы, в несовместимой с ним ситуации смертельного противостояния, на деле и глубоко знаменательно, и естественно.

Ведь Базаров приходит к дуэли уже с опытом охватившей его любовной стихии, жизненной тайны, с которой дотоле он не соприкасался, но которая некогда прошла через жизнь Павла Петровича. Да и этот последний выступает на поединке отнюдь не только в своем сословном обличье барина-аристократа.

Вспомним непосредственную причину дуэли. Фенечка — она. И это действительно причина, а не повод, ибо, как бы ни были горячи дискуссии между Базаровым и Павлом Кирсановым, лишь «вмешательство» Фенечки вынудило благовоспитанного Павла Петровича к отбрасывающим всякую условность словам: «Вы, на мой вкус, здесь лишний...», вслед за которыми последовала характерная ремарка автора: «Глаза Павла Петровича засверкали. Они вспыхнули и у Базарова».

Уже не политические или идеологические пристрастия (ими, с комической ссылкой на сэра Роберта Пиля, Павел Петрович и Базаров условливаются объяснить происхождение дуэли лишь простодушному и непроницательному Николаю Кирсанову), но человеческая страсть, изначальное человеческое чувство к женщине, в облике которой привиделись Павлу Петровичу роковые для него черты княгини Р., — такова главная и подлинная причина поединка. Уровень, на котором сошлись в нем старые недруги, таким образом, выше и значительнее сословно-идеологических, бытовых, вообще временных отношений людей. Это, по Тургеневу, уровень уже общечеловеческий, «вечный».

Вот почему дуэль, исчерпывая и разрешая конфликт прежний, возносит на его исходе отношения Базарова и Павла Кирсанова на такую новую ступень, за которой внешнее несходство двух людей способно обернуться потенциальным внутренним подобием.

В самом деле: с поединком открывается Павлу Петровичу личное, человеческое благородство его не равного ему происхождением противника; с ним он теперь «смеялся и шутил», ему, узнав об отъезде, впервые «пожал руку», с ним, наконец, готов согласиться в оценке одного из заветных своих предрассудков («Я начинаю думать, что Базаров был прав, когда упрекал меня в аристократизме»).

«О прежнем вспоминать незачем», — заявляет со своей стороны и Базаров, оказавшийся в момент дуэли психологически как бы в одном лагере со своим «барчуком» противником: они ведь сообща противостоят здесь погруженным в иную плоскость жизни и чувств Николаю Кирсанову и его домочадцам. Это человеческая сообщность, намек на взаимопонимание, пусть и сложное («Каждый из них сознавал, что другой его понимает»), не снимает, разумеется, идеологический антагонизм между главными героями, но придает ему в глазах романиста все же лишь относительный характер.

Четкое обозначение в сцене дуэли тех двух уровней действительности, двух измерений личности (абсолютной и относительной, высшей и низшей), которые ранее были лишь намечены в «истории» Павла Петровича, придает этой сцене характер узла всего романа. Так, с этого момента в облике Базарова на передний план будут выдвигаться те собственно индивидуальные, психологические свойства его личности, кристаллизация которых произойдет по преимуществу в отличной от идеологии сфере отношений с женщиной, любви. При этом тенденция к известному объективному типологическому сродству человеческого характера и судьбы Базарова с судьбой и натурой Павла Кирсанова, возникшая впервые именно в час дуэли, окажется всевозрастающей.

Оба противника в самом деле равно горды, самолюбивы и страстны, оба не рождены были романтиками, как сказано о Павле Петровиче. Не менее чем Павел Петрович среди семейства брата и соседей-помещиков, с которыми он «редко видался», Базаров не понят и одинок в среде своих «единомышленников» (Кукшина, Ситников) и даже в доме страстно любящих его и любимых им стариков-родителей.

До встречи с Одинцовой и Базаров «был самоуверен, немного насмешлив и как-то забавно желчен — он не мог не нравиться», и действительно, подобно Павлу Петровичу, «славился» окружающими, подчиняя их себе. Наконец, и после того как «все переменилось», он, как некогда Павел Кирсанов, пытается «зажить старою жизнью, но уже не мог попасть в прежнюю колею. Как отравленный, бродил он с места на место...».

В итоге вместо «великой будущности» одного и «блестящей карьеры» другого обоих постигает равно трагическая участь довременной смерти («Да он и был мертвец», — сказано о существовании духовно парализованного, неприкаянного Павла Петровича).

Не такова ли вместе с тем и судьба каждого тургеневскоготероя, коль скоро он наделен от природы максималистским — «все или ничего», — разбитым личностным самосознанием, неизбывной жаждой счастья, пусть и неосознанной, но нимало не довольствующейся исполнением подсказанного текущими обстоятельствами и ими ограниченного долга?

Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » Соперники или собратья по судьбе? (Базаров и Кирсанов). И в закладках появилось готовое сочинение.

Соперники или собратья по судьбе? (Базаров и Кирсанов).