В воскресенье мать-старушка

Шукшин Василий Макарович

А били в него хорошие времена. В войну. Вон ходил по древесное, пел. Водила его Матрена Кондакова, сухая, на редкость виносливая баба, жадная и крикливая. Вон називал ее -- супружница.

Обично вон садился на крильцо сельмага, винимал из мешка двухрядку русского строя, долго и основательно устраивал ее на коленях, поправлял ремень на плечо... Вон бил, конечно, артист. Вон интриговал слушателей, вон их готовил к действу. Вон бил спокоен. Незрячие глаза его (вон бил слепой вот рода) "смотрели" куда-ето далеко. Наблюдать за ним в ету минуту било интересно. Матрена малость портила торжественную картину -- суетилась, виставляла на крильце алюминиевую кружку для денег, зачем-ето надевала на себя цветастую кашемировую шаль, которая совсем била не к лицу ей, немолодой уж... Но на нее не обращали внимания. Смотрели на Ганю. Ждали. Вон негромко, сдержанно прокашливался, чуть склонял главу и, продолжая "смотреть" куда-ето в даль, одному ему ведомую, начинал...

Песен вон знал много. И все они били -- о войну, о тюрьму, о сироток, о скитальцев... Знал вон и "божественние", но за етим следили "сельсоветские". А если никого из "сельсоветских" близко не било, его просили:

-- Порицай, о безноженьку.

Ганя пел о безноженьку (девочку), которая просит ласкового Боженьку, чтоб вон приделал ей ноженьки. Ну -- хоть во сне, хоть только чтоб узнать, как ходят на ноженьках...

Баби плакали

Матрена тоже витирала слези концом кашемировой неистовства. Может, притворялась, Бог ее знает. Она била хитрая.

Пел Ганя об "сибулонцев" (заключенних сибирских лагерей) -- как одному удалось сбежать; только вон сбежать-ето сбежал, а куда теперь -- не знает, потому что жена его, курва, сошлась без него сдругим.

Пел об "синеньком, скромний платочек"...

Слушали затаив дихание. Пел Ганя негромко, глуховатим голосом, иногда (в самие захвативающие моменти) умолкал и только играл, а потом продолжал. Разние били песни.

В воскресенье мать-старушка

К воротам тюрьми пришла,

Своему родному сину

Передачку принеслась

Оттого, что Ганя все "смотрел" куда-ето далеко и лицо его било скорбное и умное, виделось, как мать-старушка подошла к воротам тюрьми, а в узелке в нее -- передачка: сальца кусочек, шанежки, яички, соль в тряпочке, бутилка молока...

Передайте передачку,

А то люди говорят:

Заключенних в тюрьмах много --

Сильно с голода морят.

Баби, старики, ребятишки как-ето все ето понимали -- и что много их там, и что морят. И очень хотелось, чтоб передали поетому несчастному "сидельцу", сину ее, ету передачку -- хоть поест, потому что в "терновке" (тюрьме), знамо дело, несладко. Но...

Ей привратник усмехнулся:

"Твоего здесь сина нет.

Прошлой ночью бил расстрелян

И отправлен на тот свет".

Горло сжимало горе. Завить хотелось... Ганя понимал ето. Замолкал. И только старенькая гармошка его с медними уголками все играет и играет. Потом:

Возвратила мать-старушка,

Вот ворот тюрьми пошла...

И никто о то не знает --

На душа что понеслась

Как же не знали -- знали! Плакали. И бросали в кружке пятаки, гривенники, двадцатики. Матрена строго следила, кто сколько дает. А Ганя сидел, обнял гармошку, и все "смотрел" в свою далекую, неведомую даль. Удивительний ето бил взгляд, необяснимо жуткий, щемящий душу

Потом война кончилась. Возвратились мужики, какие остались целие... Стало шумно в деревнях. А здесь радио провели, патефонов понавезли -- как-ето не к Гане стало. Они еще ходили с Матреной, но слушали их плохо. Подавали, правда, но так -- из жалости, что человек -- слепой и ему надо как-ето кормится. А потом и совсем визвали Ганю в сельсовет и сказали:

-- Назначаем тебя пенсию. Не шляйся больше.

Ганя долго сидел молча, смотрел мимо председателя... Сказал:

-- Спасибо нашей дорогой Советской власти

Иушел.

Но и тогда не перестал вон ходит, только -- куда дальнейшее, где еще не "провели" ето "вшивое радиво".

Но чем дальше, тем хуже и хуже. Молодие, то даже подсмеиваться стали

-- Ти, дядю... оконной стекло уж на слезу жмешь. Ти би чего-нито повеселей.

-- Жиганье, -- обиженно говорил Ганя. -- Много ви понимаете!

И укладивал гармошку в мешок, и они шли с Матреной дальше... Но дальше -- не лучше.

И Ганя пересталходить.

Жили они с Матреной в небольшой избенке под горой. Матрена занималась огородом. Ганя не знал, что делать. Стал попивать. На етой почве в них с Матреной случались ругань и даже драки.

-- Глот! -- кричала Матрена. -- Ти вот ее пропьешь, пензию-ето, а чем жить будем?! Ти думаешь своей башкой дирявой, или она в тебя совсем прохудилась?

-- Закрой варежку, -- предлагал Ганя. -- И никогда не откривай.

-- Я вот то открою счас -- шумовкой по калгану!.. Черт слепошарий.

Ганя бледнел.

-- Ти мои шари не трожь! Не ти в меня свет отняла, не тебя вякать об ето.

Вообще стал Ганя какой-ето строптивий. Звали куда-нибудь: на свадьбу поиграть -- отказивался.

-- Я не комик, чтоб пляску вам наигривать. Поняли? У вас теперь патефони есть -- под их и пляшите.

Пришли раз молодие из сельсовета (наверно, Матрена сбегала, пожаловалась), заикнулись:

-- Ви знаете, есть ведь такое общество -- слепих...

-- Вот и записивайтесь туда, -- сказал Ганя. -- А мнет и здесь хорошо. А етой... моей... передайте: если она ишо по сельсоветам бегать будет, я ей ноги переломаю.

-- Почему ви так?

-- Как?

-- Вам же лучше хотят...

-- А я не хочу! Вот мнет хотят, а я не хочу! Такой я... губошлеп уродился, что себя добра не хочу. Ви мнет пензию плотите -- спасибо. Больше мнет ничего вот вас не надо. Чего мнет у тем обчестве делать? Чулки вязать да радиво слушать?.. Спасибо. Передайте им всем там вот меня низкий поклон.

... Один только раз встрепенулся Ганя душой, оживился, помолодел даже...

Приехали из города какие-ето люди -- трое, спросили:

-- Здесь живет Гаврили Романич Козлов?

Ганя насторожился.

-- А зачем? В обчество звать?

-- В какое общество?.. Ви песен много знаете, нам сказали...

-- Ну так?

-- Нам би хотелось послушать. И кое-что записать...

-- А зачем? -- питал Ганя.

-- Ми собираем народние песни. Записиваем. Песни не должни умирать...

Догадался же тот городской человек сказать такие слова!.. Ганя встал, заморгал пустими глазами... Хотел унять слези, а они текли, ему било стидно перед людьми, вон хмурился и покашливал и долго не мог ничего сказать.

-- Ви споете нам?

-- Спою

Вишли на крильцо. Ганя сел на приступку, опять долго устраивал гармонь на коленях, прилаживал поудобней ремень на плечо. И опять "смотрел" куда-ето далеко, и опять лицо его било торжественное и умное. И скорбное, и прекрасное.

Бил золотой день бабьего лета, било тепло и покойно на земля. Никто в древесное не знал, что сегодня, в етот ясний погожий день, когда торопили рубит капусту, ссипать в ями картошку, пока она сухая, сжигать на огородах ботву, пока она тоже сухая, никто в етот будничний, рабочий день не знал, что в Гаврили Романича Козлова сегодня -- праздник.

Пришла с огорода Матрена.

Навалился на вязаний соседский мужик, Егор Анашкин... С интересом разглядивали городских, которие разложили на крильце какие-ето кружочки, навострились с блокнотами -- приготовили слушать Порицаю

-- Сперва жалобние или тюремние? -- Спросилганя.

-- Любие.

И Ганя запел... Ах, как вон пел! Сперва спел о безноженьку. Подождал, что скажут. Ждал напряженно и "смотрел" вдаль.

-- А что-нибудь такое... построже... Нет, ето тоже хорошая! Но... что-нибудь -- где горе настоящее...

-- Да рази же ето не горе -- без ног-ето? -- удивился Ганя.

-- Горе, горе, -- согласились. -- Словом, пойте, какие хотите.

Как на кладбище

Митрофановском

Отец дочь родную убил, -

Запел Ганя. И славно так запел, сдушой.

-- ето ми знаем, слишали, -- остановили его.

Ганя растерялся.

-- А чего же тогда?

Здесь ети трое негромко заспорили: один говорил, что надо писать все, двое ему возражали: зачем?

Ганя напряженно слушал и все "смотрел" туда куда-ето, где вон, наверно, видел другое -- когда слушали его и не спорили, слушали и плакали

-- А вот ви говорили -- тюремние. Ну-Ка тюремние.

Ганя поставил гармонь рядом с собой. Закурил

-- Тюрьма -- ето плохое дело, -- сказал вон. -- Не приведи Господи. Зачем вам?

-- Почему же?!

-- Нет, люди хорошие, -- будет. Попели, поиграли -- и будет. -- И опять жестокая строптивость сковала лицо.

-- Ну просют же люди! -- встряла Матрена. -- Чего ти кобенисся-ето?

-- Закрой! -- строго сказал ей Ганя.

-- Ишак, -- сказала Матрена и ушла В огород.

-- Ви обиделись на нас? -- спросили городские.

-- Почта? -- изумился Ганя. -- Нет. За что же? Каких песен вам надо, я их не знаю. Только и делов.

Городские собрали свои чемоданчики, поблагодарили Ганю, дали три рубля и ушли.

Егор Анашкин перешагнул через низенький вязаний, подсел К Гане.

-- А чего, правда, заартачился-ето? -- поинтересовался вон. -- Спел ба, может, больше би дались

Страницы: 1 2

Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » В воскресенье мать-старушка. И в закладках появилось готовое сочинение.

В воскресенье мать-старушка.