Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. (Время. Жизнь. Книги). Глава седьмая. К диалектике личности. «Жизнеописание Агриколы»

"В ранней молодости... его возвышенный и порывистый ум и в самом деле домогался с неосмотрительной и безрассудной страстностью великолепного блеска огромной И всезатмевающей славы. Но размышления и годы в дальнейшем его образумили, и он, что труднее всего, удержался в пределах мудрой умеренности" (4, 3) 9. После победоносного завершения британской кампании Домициан, по словам Тацита, завидовал Агриколе и ненавидел его. Последний полностью отдавал себе в этом отчет, но вывод для него был только один — не выделяться, стать неприметным, слиться и раствориться. Вернувшись в Рим, он "замешался в толпу раболепных придворных" и не стал "отягощать праздных людей, среди которых оказался, своей славой военачальника" (40, 3; 4).

Такая жизненная установка делала неприемлемыми для Агриколы не только стремление выделиться и добиться громкой славы при дворе, но и противоположный путь — стоическую оппозицию принцепсам. Разоблачение последней как слишком внешнего и громогласного геройствования, несовместимого со скромным и "человекосоразмерным " мироотношением Агриколы,— один из лейтмотивов книги. Он звучит не только в прямых выпадах против тех, кто "снискал славу своей впечатляющей, но бесполезной для государства смертью" (42, 4), не только в прямых противопоставлениях Агриколы, "не искавшего славы", тем, кто "искушает судьбу непреклонностью и выставлением напоказ своей независимости" (42, 3); но и в скрытых в тексте намеках. Так, характеризуя трибунат Агриколы, Тацит пишет, что тот провел этот год "в покое и в стороне от общественных дел, ибо знал, что в условиях Неронова правления бездеятельность была заменой мудрости" (6, 3). Слово "мудрость" (sapie"это несчастье он перенес без показной стойкости, которой тщеславятся многие доблестные мужи" (29, 1).

Неудивительно, что выбор человека такого облика в качестве героя биографического сочинения требовал оправдания. Оно состояло для Тацита прежде всего в верности жизненной правде. Агрикола, как и сам Тацит, принадлежал к той эпохе, когда несводимость человека к его прямой и практической государственной деятельности стала аксиомой. К этому вела вся логика развития римской гражданской общины в эпоху Ранней империи, на ото указывала эволюция биографического жанра, таков был итог двадцати лет магистратской деятельности Тацита.

"Источник: a)— та особая палитра, с которой Тацит брал краски для изображения своего героя, призванного воплотить не риторическое, старомодное и ходульное величие, а новое — скромное, человечное, раздумчивое достоинство. Скромность Агриколы, явствовавшая и из рассказанных Тацитом фактов, и из прямых авторских оценок, призвана была контрастировать с пламенным честолюбием вечно добивавшихся триумфов и почестей полководцев былых времен, как его человечность, мягкость, подверженность горестям и страданиям — оттенять свирепую суровость "нравов предков".

Назначенный командиром мятежного XX легиона "и получив предписание наказать непокорных, Агрикола проявил исключительную умеренность и предпочел сделать вид, будто нашел воинов готовыми к повиновению, а не принудил их стать таковыми" (7, 3). Слова эти заставляли вспомнить расправы Германика, зверства Корбулона, массовые казни солдат при Гальбе, вспомнить всех подражателей "полководцам древних времен". Даже внешность Агриколы, "скорее приятная, чем внушительная", с чертами лица, в которых "не было ничего властного и которые неизменно выражали лишь благожелательность" (44, 2), была нарушением канона молодости, красоты и величия, которые по традиции так ценила в государственных руководителях римская толпа.

"Источник: a)"остатком". Ключевая фраза в этом смысле — 44,3: "Ведь по достижении им истинных благ, которые покоятся в добродетелях, а также консульских и триумфальных отличий, чем еще могла бы одарить его судьба?"

"Источник: a)"истинных благах", противопоставленных благам внешним и несущественным, представляли собой распространенную философскую формулу, прекрасно известную Тациту и бывшую на слуху у его читателей. Повторяя ее, Тацит подчеркивал, что для его героя почетные результаты его государственной деятельности были чем-то ценным, но внешним, посторонним главному, внутреннему, духовному содержанию его жизни. В чем же тогда заключалось это содержание? Оно раскрывается в следующих же фразах, где перечисляется, чего реально достиг Агрикола и что тем самым и составляло для него "истинные блага": состояние, не чрезмерное или огромное, но значительное; близость жены и дочери, родных и друзей; покой в сочетании с достоинством. Истинным благом, другими словами, явилась для Агриколы реализация его ранее изложенной жизненной программы: человекосоразмерность жизненной задачи; доброта и добросовестность; скромность, умеренность и податливость; умение спастись и спасти своих без вреда для других и активной подлости.

Эта программа предполагала невыявляемые в общественной деятельности ресурсы личности, особое, не карьерное, но и не стоическое упорство, своего рода мудрость, выражающуюся в самоограничении и умеренности. О "мудрости " Агриколы Тацит упоминает довольно часто — слишком часто для характеристики героя, действительно простого и подлинно немудрящего.

По мнению Тацита, именно подобные люди могли вывести римское государство из кризиса конца века. "Жизнеописание Агриколы" было не только биографией, но и назиданием, практическим рецептом поведения. Такая установка обнаруживается в книге весьма отчетливо.

"Источник: a) прозы. Для этих глав характерны нечеткая и почти не указываемая хронология; обилие риторических эффектностей, призванных покрыть отсутствие фактов; весь набор классических для ораторского обращения фигур речи.

Во-вторых, произведения, посвященные прославлению погибших в репрессиях предыдущих царствований, читались в эту эпоху широко и публично для специально приглашенной аудитории. Тацит поступал, очевидно, так же, как все, т. о. рассчитывал на прямой и немедленный общественный резонанс.

Тацит, таким образом, активно принимал меры к тому, чтобы утвердить найденную им в "Агриколе" жизненную позицию в качестве практической нормы общественного поведения римского магистрата. Особенности его мировоззрения конца 90-х годов еще давали ему возможность всячески подчеркивать, будто скромный, спокойный, "негромкий ", покладистый, по выказывающий никакого героизма Агрикола гораздо лучше выполняет государственные обязанности, больше предан "римскому делу", чем геройствующие оппозиционеры или равнодушные к римским традициям прагматики-служаки, будто наличие в современном человеке "остатка" отнюдь не обязательно предполагает отход его от государственных дел, ибо сам этот "остаток" может и должен быть заполнен служением государству. Именно благодаря появлению в современном человеке этого рефлектированного "остатка" служение государству могло и должно было стать не инстинктивным и нерассуждающим, как в древности, и не карьерным и корыстным, как при Нероне и Флавиях, а внутренне продуманным, сознательным и выбранным, спокойным и нравственно полноценным.

Мелковатый практицизм героя жизнеописания, по мысли Тацита,— лишь форма его деловитости, работоспособности, серьезной преданности государственным интересам. Попав под начало пассивного и мягкого наместника, "привыкший к повиновению и привыкший сочетать полезное с честным, Агрикола умерил свой пыл и ослабил рвение"; но "вскоре Британия получила наместником Петилия Цериала — теперь для способностей Агриколы открылся широкий простор" (8, 1—3), и он разворачивает успешную военную деятельность. Он замышляет опасный поход в Гибернию (совр. Ирландия) не из честолюбия, а потому лишь, что покорение ее позволит связать Британию, Испанию и Галлию единой системой воинских наборов и тем самым укрепит империю.

Сочетание "мудрости", исключавшей всякое наивное отождествление своей судьбы со служением res publica и принцепсу, ее воплощавшему, с глубокой преданностью интересам этой самой res publica и готовностью реализовать себя на службе ей делало в глазах Тацита Агриколу "героем нашего времени", отличным и от продажных придворных, и от деятелей наивно старомодных, и от слишком сосредоточенных на своих добродетелях стоиков.

На протяжении книги Агрикола много раз противопоставляется им всем: "И даже доброй молвы о себе, ради которой многие вполне честные люди не останавливаются перед заискиванием и лестью, он достиг, не выставляя напоказ своих добродетелей и не прибегая к проискам и уловкам" (9, 4). В "Жизнеописании Агриколы" выдвинут в качестве идеала общественного поведения в новых послефлавианских условиях известный Тациту еще по 70— 80-м годам, унаследованный им от своего семейного окружения этико-политический комплекс "третьей силы", комплекс "трудолюбия и действенной энергии", но осмысленный теперь как самостоятельно выбранное содержание рефлектированного сознания — сознания того поколения, которое увидело, что человек не исчерпывается службой, и выразило это в биографической литературе нового типа.

Возможность осознанного единства человека и res publica означала надежду на возрождение и укрепление в новых условиях исконных римских доблестей.

Страницы: 1 2 3 4

Нужно скачать сочиненение? Жми и сохраняй - » Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. (Время. Жизнь. Книги). Глава седьмая. К диалектике личности. «Жизнеописание Агриколы». И в закладках появилось готовое сочинение.

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. (Время. Жизнь. Книги). Глава седьмая. К диалектике личности. «Жизнеописание Агриколы».





|